Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
— Скажи ей, пусть ключи отдаст немедленно! — выкрикивала она, и ее голос, всегда такой сладкий и приторный в лицо, сейчас звенел самой настоящей истерикой. — И чтоб Игнату она никаких условий не ставила, с ума сошла, права качает! Никакой к черту дележки имущества, он все заработал, все принадлежит Игнату, пусть не зарится на чужое, алчная дура!
Их голоса, сливаясь воедино, создавали какой-то оглушающий хор, где я была объявлена виновной во всех смертных грехах просто за то, что осмелилась требовать уважения к себе и к нашему двадцатилетнему браку, за то, что не желала мириться с ролью удобной и вечной жены, обязанной терпеть унижения и принимать побочных детей своего мужа от моей же родственницы. Эта чудовищная несправедливость, этот внезапно обрушившийся на меня вал грязи и ненависти от людей, которых я по глупости считала хоть сколько-нибудь близкими, переполнил ту самую чашу моего терпения, которая и так уже была полна до краев болью от ухода Васи, молчаливым осуждением свекрови и тягостным ожиданием новых ударов судьбы. Я больше не могла слушать ни единого слова, ни одного нового оскорбления, потому что чувствовала — еще секунда, и во мне что-то надломится окончательно и бесповоротно, какая-то последняя струна, держащая меня в этом мире здравомыслия, лопнет с оглушительным треском. И я, не говоря больше ни слова, с силой нажала на красную иконку на экране своего телефона, разрывая эту ядовитую связь, этот канал, по которому в мою израненную душу лился самый настоящий психологический яд.
— Пусть подавится своими деньгами, мымра! — успела я еще услышать перед самым отключением.
Глава 25
Телефон выскользнул из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на мягкий ковер в кухонной зоне, но этот звук дошел до меня будто сквозь толщу воды, такой же приглушенный и нереальный, как и все, что происходило вокруг после того разговора, оставившего в душе горький осадок беспомощности и ошеломляющей несправедливости. Я неподвижно стояла на том же месте, прислонясь спиной к прохладной поверхности кухонного фасада, и в ушах у меня продолжал звучать тот самый визгливый, пронзительный голос Люды, врезавшийся в сознание подобно осколку разорвавшейся бомбы, а ее слова, полные неприкрытой ненависти и алчности, медленно обжигали мое израненное сердце, оставляя на нем новые, еще более болезненные шрамы.
Предательство Игната, обрушившееся на меня, казалось, было лишь первым, предварительным ударом судьбы, который расшатал мои защитные укрепления, но сегодняшнее предательство брата, этого человека, связанного со мной хоть и на половину, но все же узами родства, стало вторым, куда более изощренным и вероломным нападением, заставшим меня врасплох и добивавшим уже поверженного противника. Я чувствовала себя абсолютно опустошенной, словно из меня не просто вынули душу, а тщательно выскоблили все ее содержимое, не оставив ни надежды, ни сил, ни желания хоть как-то сопротивляться этому беспрецедентному напору грязи и жестокости, обрушившемуся на мою жизнь с самых близких рубежей.
Время вокруг словно замедлило свой бег, а может, и вовсе остановилось, застыв в тягучей, неподвижной густоте, где каждое биение моего сердца отдавалось глухой, ноющей болью в висках, а взгляд, лишенный всякой концентрации, бесцельно блуждал по знакомым очертаниям кухни, не цепляясь ни за один предмет и не фиксируя ни одной детали. Я понимала, что мне необходимо собраться, что нужно двигаться, действовать, решать насущные проблемы, ведь бизнес, мои бутики, сотрудники, заказы — весь тот сложный механизм, который я годами с таким трудом выстраивала, продолжал требовать моего внимания и руководства, но мои конечности отказывались повиноваться, а мозг, перегруженный пережитым шоком, упрямо выдавал лишь обрывки тех ужасных фраз, что прозвучали из телефонной трубки, заставляя снова и снова проживать этот унизительный и болезненный разговор. Мысль о том, чтобы сесть за компьютер, просмотреть электронную почту, обзвонить поставщиков или просто принять какое-то элементарное решение, казалась мне столь же невыполнимой, как и взлететь на крыльях над этим городом, таким прекрасным и таким безразличным к моему горю.
Я не знаю, сколько времени провела в этом оцепенении, но меня вывел из ступора легкий, почти невесомый шорох и теплое прикосновение к руке, и я медленно, с огромным трудом, перевела взгляд на свою дочь, которая стояла рядом, глядя на меня с безграничным состраданием, что у меня снова предательски задрожали губы и захотелось спрятать лицо у нее на плече, как в далеком детстве, когда мир казался простым и безопасным. Она молча подняла с ковра мой телефон и положила его на стол, а затем ее пальцы мягко сомкнулись вокруг моей холодной ладони, пытаясь передать мне хоть каплю своего тепла и уверенности.
— Мам, кто звонил? — тихо спросила Нелли, и в ее умных, всевидящих глазах я прочла полное понимание всей ситуации — Хммм, дядя Сережа да? — без лишних колебаний сама же ответила на вопрос, — Я по лицу все поняла. Не слушай ты этого дармоеда и его стерву!
Ее голос, такой твердый и четкий, стал тем якорем, который позволил мне немного стабилизироваться в этом бушующем море отчаяния, и я, все еще не находя слов, лишь бессильно покачала головой, чувствуя, как по щекам снова текут предательские слезы, такие горькие и такие беспомощные.
— Даже если она его дочь... я ведь его сестра. Старшая сестра. — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Как он может так со мной говорить?
Нелли тяжело вздохнула, и ее тонкие пальцы слегка сжали мою руку, а в ее взгляде промелькнула грусть — самая печальная, которая так не шла ее юному возрасту.
— Потому что они видят в папе мешок с деньгами, — без обиняков заявила она, и каждое ее слово падало на благодатную почву моего сознания, прорастая трезвым и беспощадным пониманием. — А Марика — их счастливый билет. Ты этому билету мешаешь.
И в тот самый миг, когда она произнесла эту простую и такую очевидную истину, во мне что-то щелкнуло, какая-то последняя иллюзия, какое-то наивное детское представление о семейных узах и
