Годовщина развода. Растопить лёд - Полина Измайлова

— Зачем, Артём?

— Снеж…

— Ты… ты мог смотреть каждый день. Смотреть, трогать, любить. Каждый день, без проблем. Но ты… ты выбрал предательство и подлость.

— Снеж, послушай.

— Я не хочу. Я не хочу слушать, Артём. Мне не нужны твои оправдания. Год назад были не нужны, полтора года назад не нужны. Сейчас тем более. Ничего не изменилось, и я…

— Я люблю тебя, понимаешь? Люблю. И да, я подлец. Предатель. Я сам во всем виноват. И я… я с этим живу. Я не жалуюсь. Я сам себя казню каждый день. За то, что я разрушил нас. Тебя. Себя. Семью. Я сам убиваю себя за это. И я понимаю, что ты вряд ли когда-то меня простишь. Но если есть хоть малейший, хоть крохотный шанс…

— Уйди, пожалуйста. Оставь меня. Я… я устала. Очень. А мне нужны силы.

— Позволь мне быть рядом. Просто быть рядом. Просто взять ответственность за вас. Помогать.

— Помогать? Чем ты можешь помочь? Ты… Неужели ты не видел, в каком состоянии дочь? Неужели не понимал, что что-то не так? Что тебе эта молодая сучка в уши налила? Чем она тебя так взяла, что ты ослеп?

— У меня ничего с ней нет и не было. Ты можешь мне не верить, но я…

— Мне плевать.

— Я не был с ней тогда. И сюда я приехал ради дочери, а не ради этой… Я сказал ей…

— Я тебе говорю, что мне всё равно! Уйди! Я… я ей устрою сладкую жизнь. Я ее посажу, понял? И ты ее не спасешь!

— Я не собираюсь ее спасать. Я уже написал жалобу в федерацию. Я нашел юриста…

— Хватит, Артём! Поздно! Ты был здесь. Каждый день! Видел дочь каждый день!

— Нет, я… я не всё тебе рассказал.

— Что?

— Василиса… она была на сборах. Две недели. Ее вызвала федерация. Их вызвала. Ее и… Антонову.

Он произносит её фамилию с презрением, а я зубы стискиваю. Играет? Нарочно так себя ведет?

— Что за сборы, где?

— Тут недалеко база в Новогорске. Василиса туда уехала вполне нормальной. Ну… она немного похудела, мы взвешивались. Я контролировал. На два килограмма. Это… это была сушка, она говорила, что для прыжков. Чтобы лучше была… полетность.

— Худела? Ей всего четырнадцать! Она и так у нас худенькая! Куда ей еще худеть!

— Снеж, я говорил с тренерами, не с… не с Аделиной, с руководителем группы. Сергей Давыдыч, он сказал, что это всё в рамках нормы.

— Какой нормы, господи! Она растет! У нее мышцы растут, кости! Всё! Похудела! Я… ты понимаешь, что мне хочется тебя убить?

— Снежан, послушай…

— Нет, послушай ты! Посмотри на фигуристок! Какие они! Японка Сакамото, у нее мышцы какие! Да, пусть ее называют “летающая табуретка”, но она чемпионка мира, так-то! Посмотри наших? Есть довольно атлетичные девочки.

— Снежан, я…

— Хватит, всё. Я не хочу слушать. У меня нет сил! Ты хоть представляешь, что я испытала, увидев ее такой? Переломанной! Истощенной! Словно… словно она анорексичка! Понимаешь? Как? Как можно довести ребенка до такого состояния? Как? За две недели на сборах? Она там что, ничего не ела?

— Снежан, я уже говорил с руководством, и…

— Да мне плевать, с кем ты говорил! Ты сам, ты, куда ты смотрел?

— Я был уверен, что всё под контролем. Сборы — вещь серьезная, это же федерация, не шарашкина контора! Откуда мне было знать, что…

— Именно, что шарашкина! Если там держат таких тренеров, которые…

Закрываю лицо руками.

Накатывает сразу всё.

Ярость, боль, обида, страх. Как я могла допустить, чтобы моя дочь…

— Снеж… только не плачь, девочка, моя, прошу, только не плачь…

Я чувствую сильные руки на себе, на своем теле, такие знакомые сильные руки, и такие чужие!

И губы… горячие губы на моей коже…

Глава 16

Снежана

Сначала я даже не понимаю. Не могу понять, что происходит.

Это очень неожиданно, когда кто-то тебя утешает.

Я отвыкла. Отвыкла просить о помощи, отвыкла от близости Артёма.

Он и правда кажется таким родным, но и… чужим…

И от этой неожиданности я замираю, а он… он думает, что я не против, чтобы он меня обнял, утешил, а может, что и больше.

Я же задыхаюсь. Его много, он горячий, он что-то шепчет.

И руки… Ощущение, что его руки везде.

На коже, на теле, а потом Артём пытается добраться до моих губ.

И это уже далеко не ради утешения. Нет.

Я кожей чувствую его жар, как он хочет меня, как он хочет от меня всего.

Страшно, так страшно становится, будто он в момент уязвимости поймал меня и я не смогу оттолкнуть, из-за слабости, из-за усталости.

Да просто потому, что мне нужно! Нужно это утешение!

Но потом меня окатывает ознобом. Может, чувства мои и взметнулись со дна, встрепенулись, но тело помнит. Боль живет в нем. И оно первым дает отпор.

Цепенеет, я не двигаюсь, только лицо отворачиваю, чтобы Артём не поймал мои губы.

— Снежа… девочка моя… что же ты?

Он чувствует мой холод и тут же отстраняется.

— Уйди… — то ли стон, то ли хрип.

Горло мучительно дерет от невыплаканных слез.

От того, что мне так хочется этой близости, этого утешения.

И я себя ненавижу за эту предательскую слабость.

А Артёма ненавижу за то, поставил нас в такие условия!

— Я не могу без тебя, — он тоже хрипит, — ты в моем доме, и я за себя не отвечаю.

В полумраке его глаза блестят. Но лицо я вижу плохо.

Оно мне и не надо. Мне ничего не помешает сказать то, что я хочу.

— Не смей. Не смей меня трогать, Артём, ясно тебе? — говорю жестко. — Не смей ко мне лезть, иначе… иначе я перееду в гостиницу.

Слышу, как Артём шумно сглатывает. Напрягается всем телом.

Но не уходит. Он остается рядом. Смотрит.

— Ты не должна бороться со мной, я тебя не обижу.

— Ты обидел! Уже обидел, как ты не понимаешь? Просто уйди…

— А если не могу, Снеж? Просто не могу без тебя?

В его голосе страдание, но я не могу ему сочувствовать.

Артём сам себя наказал. И меня, и детей. И этого не изменить.

— Я согласилась быть здесь только ради детей, — напоминаю, — так что держи руки при себе.

Я вижу его сейчас очень четко. Глаза привыкли.

И вижу, как в его глазах