Сегодня ты моя - Виктория Рогозина
— Чай остыл, — произнесла она, и фраза прозвучала удивительно буднично, почти спокойно. Но кончики её пальцев всё ещё дрожали, и Тимур это заметил.
Он выключил телефон, положил на стол. Несказанное повисло между ними — не как угроза, нет. Как договор. Как начало чего-то необратимого.
— Они очень… тряслись над этой галереей, — буднично сказала Ольга, словно говорила не о многолетнем труде чужих рук, а о чем-то простом, почти бытовом. — Приёмные родители просили… сохранить связи, не вмешиваться. Всё уже было… отлажено. Гладко.
Тимур молчал, прислушиваясь не столько к словам, сколько к переменам в её голосе.
— Но когда… всё стало моим, — она провела пальцем по краю фарфоровой чашки, — начали всплывать вещи. Документы, сделки, схемы. Нарушения. Я решила… исправить.
Она медленно подняла взгляд, чуть прищурившись, будто перед глазами всё плыло.
— И тогда пришёл Силарский. Угрожал. Пугал. Но почему-то… отступил. Сам.
Её речь замедлялась, звуки становились мягче, будто слова оборачивались ватой. Походка, когда она поднялась из-за стола, была уверенной ровно на мгновение. А затем… чуть качнулась. Успокоительное, запах которого Тимур уловил ещё в чае, окончательно вступило в силу. Марина постаралась, добавила настойки щедро.
— Такой необычный чай, — сказала Ольга, усмехнувшись больше глазами, чем губами. — Мне… очень хочется спать.
Она поставила чашку. Притихший фарфор тихо стукнул о деревянную поверхность. Девушка повернулась, сделала один шаг, ещё один — неуверенный, с задержкой — и потеряла равновесие.
Тимур успел. Одна рука мягко обвила её спину, другая подхватила под колени. Она едва заметно дёрнулась, будто вспомнила, что должна сопротивляться, но силы уходили слишком быстро.
— Поставьте… меня… я сама… — прошептала, но веки уже опускались.
— Потом, — коротко бросил он, не терпя возражений.
Он понёс её по коридору — уверенно, как что-то давно решённое. В спальне — своей, ближайшей — аккуратно уложил на кровать. Ольга уткнулась щекой в подушку, расслабив пальцы, будто отпуская бдительность. Тимур поправил одеяло, задержав руку чуть дольше, чем требовалось, — просто чтобы убедиться: дышит ровно, спокойно.
Он тихо прикрыл дверь.
В гостиной уже ждали. Сергей стоял у окна, руки в карманах, но взгляд острый, трезвый. Геннадий — ближе к столу, массивная фигура, спокойствие обманчивое.
— Ну? — без прелюдий спросил Сергей. — Она всё сказала?
Тимур провёл ладонью по лицу, словно стирал остаток тепла её кожи с губ.
— Достаточно, — коротко ответил. — Теперь слушайте внимательно. Дальше ошибаться нельзя.
Напряжение ощутимо сгустилось в воздухе. Их разговор обещал быть долгим, холодным и важным. За дверью — за тонкой стеной — спала Ольга, даже не подозревая, что именно этой ночью её жизнь полностью изменилась.
Глава 22
Тимур поставил чашку на стол так, что звук слышался в комнате громче, чем надо, и посмотрел на Сергея и Геннадия прямо в лицо — без театра, без лишних слов. Он перефразировал вслух то, что уже сложилось у него в голове:
— «Райзен» не отплыл потому, что план по вывозу сорвался. Сначала перешли людей на другой лайнер — потому что один пассажир был дороже всех остальных. Но этот пассажир, оказывается, был не целью сам по себе: целью была она — Еркова. Её должны были вывезти на «Райзене». Это было ясно теперь как по написанному.
Сергей выдохнул, короче, чем обычно. Геннадий посмотрел на карту перемещений, затем на отчёты — и произнёс то же, что и другие думали вслух: у Ольги появились враги не абстрактные, а конкретные. Бурый — тот, кто десять лет скрывался в тени и вдруг вернулся — оказался тем, кому очень не понравилось, что галерею использовали не как выставочный зал, а как удобный коридор. Когда Еркова перекрыла его цепочки — он потерял больше, чем просто деньги: он потерял канал. Теперь он мстит. И мстит жестоко.
Тимур слушал спокойно, но мысль, что вражда кланов превращается в прицел на её голову, остудила в нём всякую усмешку. «Она мешала ему», — проговорил он тихо, — «не намеренно, просто сделала порядком вещей конец. Для Бурого это — личная обида и потерянный доход. Значит, он будет бить по ней». В комнате это прозвучало как диагноз.
— План? — спросил Геннадий.
— Поймаем темп, — ответил Тимур ровно. — Первое: галерея немедленно под защитой, документов — к нам, каждая запись, каждый приход и уход — завтра утром у меня на столе. Второе: она у нас на борту; мы не позволим ей уйти, пока не закроем все каналы. Третье: Бурого перехватываем на подходе — нельзя дать ему свободно разгуливать. Четвёртое: Силарский у нас в зале. Он сидит в ресторане и ждет следующего разговора. Пусть сидит. Мы с ним поговорим по душам — но на наших условиях.
После разговора Сергею и Геннадию нужно было решить практическое: кто едет перехватывать груз, кто берет под контроль портовые документы, кто готовит группу для «штормового» захода на берег. Тимур распределил людей — быстро, как хирург, отрезая лишнее и назначая то, что требовало руки и силы. Сергей займётся связями на причале и с местной охраной, Геннадий — проверкой бумажной цепочки и маршрутов, ещё двое слетят к ближайшему переходному лайнеру, откуда пытались вывезти «заказ».
Он думал о главном — о ней, о том, что она не была пешкой в чужой игре по своей воле. Она просто закрыла лавочку, и лавочка оказалась чей-то жизненный бизнес. Теперь этот бизнес мстит владельцу — ей. В это же мгновение он понимал: Силарский, который сейчас сидел в ресторане, не обязательно друг Бурого — это скорее торговец, который подставляет свои корабли и связи под чьи-то интересы. Он здесь потому, что ставки выросли, и потому что ему выгодно быть посредником, но не выгодно прямо входить в кровавые разборки, пока можно торговаться.
— Пусть остаётся на месте, — проговорил Тимур, — пусть ждёт. Я скажу, когда он будет к месту. Но глаз с него не спускать, — добавил он холодно, отвечая на прежнюю путаницу: она не занимается охраной и не должна вмешиваться в это. Она под присмотром. Её лишние «заботы» — её заботы; мы уберём всё, что она сделала интуитивно. Никто не должен лишний раз подвергать её риску.
Разговор свёлся к делу: усилить наблюдение на борту, закрыть выходы, проверить всех, кто имел доступ к галерее, и подготовиться к тому, что Бурый
