Годовщина развода. Растопить лёд - Полина Измайлова

— Для ее будущего ей важно правильно питаться и лечиться. И тут уже не в фигурном катании дело, а в том, как бы нашего ребенка на инвалидность не посадили…

— О чем ты говоришь?

— О том, что вижу! Нервная анорексия, слышал такое слово? Истощение организма! Довели…

Она закрывает рот рукой и начинает плакать, я ловлю в зеркале сочувствующий взгляд водителя.

— Никогда себе этого не прощу…

— Снежка…

— Как я могла ее отпустить? Бросить? Я… я…

Двигаюсь к ней, притягиваю к себе, понимая, что могу нарваться на грубость, что она может оттолкнуть.

Но Снежана не отталкивает. Наоборот, утыкается мне в грудь…

— Я так устала быть сильной…

Я это понимаю.

И я должен сделать всё, чтобы ей больше не нужно было демонстрировать силу.

Глава 20

Снежана

— Я так устала быть сильной…

Сама не замечаю, как из меня вырываются эти слова. Хриплый полустон, признание, которое идет из самого нутра, а высказанное — звучит как призыв.

Призыв для Артёма откликнуться, кинуться мне на помощь.

Обнять, прижать к себе, закрыть собой, защитить.

Он же всегда так и делал: был несокрушимой стеной.

И я сейчас черпаю в нем силу, поддержку, подзаряжаюсь.

Вместе мы были сильнее, мы были командой. А теперь…

А теперь это руки изменника, предателя, человека, который предал.

Которому я попросту не верю.

— Снежа… стой… — Он чувствует, что я окаменела, понимает, что я отстраняюсь. Что поддержку я его приняла из минутной слабости.

Но эта минута закончилась, и я снова сама по себе, а он — отдельно.

— Не надо, Артём, — голос хриплый, на выдохе.

И я сама не знаю, что именно не надо.

Обнимать меня?

Говорить таким нежным, проникновенным голосом мое имя, так, как может только он?

Смотреть этим пронизывающим до самого нутра взглядом, который умоляет простить, вернуться, дать шанс?

Ему и говорить ничего не надо.

Я просто знаю, чего он хочет. Я на самом деле хорошо знаю Артёма, хоть мне и пришлось выяснить, что есть в нем темные стороны, о которых я не подозревала.

Что он способен совершить поступки, которые не красят мужчину и отца.

Стал ли он от этого хуже?

А я?

Я ведь тоже дочку нашу подвела.

Так, может, нам надо действовать сообща? Командой? Бороться вместе?

Нет. Это глупость, это слабость, это желание опереться на сильное мужское плечо, на статус Артёма, на его деньги.

Но есть тут нюанс, некоторая червоточинка — опасно ему верить, он уже однажды предал. И я не знаю, нет ли у него потайных целей, не хочет ли он выгородить свою Аделину?

Если соглашусь на его условия, и мы пойдем по тому пути, который выберут адвокаты Артёма, те самые мощные адвокаты, которые будут выполнять свою работу. Но если клуб предложит удобное для всех соглашение, не примет ли его Артём?

А вдруг я не могу повлиять на это решение, передав все бразды правления Артёму?

Нет, это опасно, рискованно.

Я должна всё делать и контролировать сама, ничего не упустить.

И сделать всё так, чтобы мне никто не диктовал условия.

— Снеж, ты как? — Артём обращается ко мне в конце дороги, во время которой я так и молчала, отгородившись от него стеной.

— Нормально.

Смотрю, что меня привезли прямо к дому, собираюсь выйти, а Артём остается. Вопросительно на него смотрю.

— Я на работу поеду. Буду позже. И еще хочу всё же к Василисе заехать, — отчитывается, будто мы всё еще женаты и мне интересно, куда он едет.

И снова этот взгляд. В нем мольба, вопрос, мука.

Губы сжимаю, меня не должны касаться его страдания.

Мне своих хватает.

— Как скажешь.

— Ты точно в порядке?

— Глупый вопрос, Артём, — отвечаю холодно и выбираюсь из машины.

Как я могу быть в порядке? Да и зачем бы ему спрашивать?

Что он сделает, если я не в порядке, опять же?

Это теперь моя забота и моя боль.

Поднимаюсь в квартиру. Ловлю себя на мысли, что всё же хорошо, что мы не поехали в гостиницу, правда, я бы ни за что не призналась в этом Артёму.

Я понимаю, что, может быть, слишком воинственная, враждебная, закрытая с ним. Но я себя знаю — стоит дать слабину, он подманит меня к себе, по кусочкам заберет, сама не замечу, как поддамся. А я сдаваться не хочу.

Возвращаться к прошлому не хочу.

И неважно, что тянет, неважно, что лед на сердце начинает трескаться.

Держись, Снежана, только держись.

Думай о дочке. О детях.

А Артём… О нем ты всегда можешь подумать позже.

Дома всё в порядке, няня отчитывается, что делали мои сладкие малыши, кто что ел, кто что пил, никаких эксцессов, всё спокойно, няня и правда опытная и не подвела.

Облегченно выдыхаю, прижимая к себе Игорька, Лерочка сбоку прилипает. Сидим на диване, я рассказываю им про Василису.

— Мам, ты снова поедешь, да?

— Да, пусён, Васе нужно кушать только домашнее, ей сейчас это важно.

— А я? Мам, а я тоже поеду? Мы с Игорьком? — хлопает ресничками моя красотуля.

— Давай в другой раз, хорошо? Я быстро съезжу. Хочешь мне помочь приготовить ужин для сестры? А Игорёчек у нас сонненький, он пока поспит.

— Да, мама, очень хочу, — радостно вскрикивает дочь, потом ойкает, приложив ладошку ко рту. — Он засыпает?

— Да, — тихонько шепчу. — Позови, пожалуйста, няню.

Надежда приходит и аккуратно берет с моих рук сонное тельце сыночка. Относит его в спальню, а мы с Лерой перемещаемся на кухню.

Спустя полтора часа я снова собираюсь в больницу, в сумке контейнеры с едой, а в руках я верчу дневник дочери. Дневник, который так и не решилась прочесть.

Времени не было на самом деле, но и читать его походя я тоже не хочу.

Знаю, что то, что там увижу, причинит мне боль, хоть и наконец приоткроет завесу тайны.

Я должна быть одна, когда буду его читать.

Успела еще адвокату позвонить, договориться о встрече, узнала, какие именно документы и справки должна предоставить. Надеюсь, что всё получится быстро собрать и не случится никаких проволочек.

Сажусь в такси и еду в больницу, там, на парковке, замечаю машину Артёма. Он будто специально меня караулил. Спешит ко мне.

— Давай помогу, — говорит, пытаясь взять мою сумку.

— Спасибо, не надо, она не тяжелая.

Хочется сказать, что визиты к дочке нам надо бы согласовать, чтобы они были не в одно время, но я