Ассистент Дьявола - Валентина Зайцева

— Кто такая Маша?

Я не стала ему отвечать. Просто отвернулась, прервав этот тяжёлый взгляд, и продолжила свой торопливый, почти безумный путь к лифту.

Матвей тут же догнал меня и зашагал рядом, дыша неровно.

— Я возьму на себя первые пятнадцать этажей, а ты можешь пройти с пятнадцатого по тридцатый, хорошо?

Внезапно с направления лифтов раздался высокий, жизнерадостный звонок «динь-дон». Двери одного из лифтов плавно разъехались, и в проёме показалась маленькая фигурка в розовом комбинезончике с двумя светлыми хвостиками, торчащими в разные стороны.

Маша выпорхнула из кабины с беззаботной улыбкой на лице, будто только что вернулась с увлекательной экскурсии, а не устраивала всеобщую панику.

Я почувствовала, как в груди расправились сжатые лёгкие, и снова смогла дышать полной грудью, увидев её счастливое, сияющее личико.

Я почти подбежала к ней, опустилась на колени, не обращая внимания на голые ноги, и притянула её в крепкие, почти болезненные объятия. Прижала её маленькое, тёплое тельце к груди и начала целовать макушку снова и снова, вдыхая знакомый запах детского шампуня.

— Привет, мамочка! — рассмеялась она, её голосок звучал так звонко и нормально, что слёзы снова накатили на глаза.

Я слегка отстранилась, взяла её личико в свои дрожащие ладони и воскликнула:

— Где ты была, Маша? Мы с дядей Матвеем уже поседели!

— Я пошла погулять, — ответила она, надув губки бантиком, как это всегда делала, когда знала, что слегка провинилась.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, я прошептала уже мягче:

— Почему ты ушла от дяди Матвея, дорогая? Мы же договаривались.

Она потупила взгляд, мягко потерла пухлую щёчку и тихо, словно выдавая большой секрет, призналась:

— У дядиного друга на столе стояла фотография, где он с дочкой. У той девочки есть папа, а у меня нет. Мне стало грустно, и я не хотела больше смотреть на эту фотографию.

Её простое, детское объяснение снова навернуло мне слёзы в глаза. Я снова прижала её к себе и упёрлась подбородком в её маленькое плечо, чтобы она не видела, как по моим щекам текут предательские капли. Я так старалась дать своей дочери всё, что могла. Но единственное, чего она хотела больше всего на свете, — отца, — я не могла ей дать. И это жгло изнутри.

Когда я через несколько минут отпустила её, Маша положила свои маленькие мягкие ладошки мне на мокрые щёки и сказала серьёзно:

— Прости, что напугала тебя, мама. Я больше не буду.

— Всё хорошо, солнышко моё, — успокоила я её, смахивая остатки слёз, а затем добавила: — Но тебе нужно извиниться перед дядей Матвеем, он тоже очень испугался за тебя.

Маша посмотрела мне через плечо и звонко позвала:

— Прости меня, дядя Матвей, пожалуйста! Я не хотела!

Матвей, выглядевший как после боя, сделал шаг к нам и положил большую руку на плечо Маши.

— Главное, что ты цела и невредима, барышня. Больше так не делай, а то у меня сердце не выдержит.

Маша одарила его широкой, сияющей улыбкой, а затем снова спрятала лицо у меня на шее. Её маленькие ручки крепко обхватили меня, когда я поднялась с ней на руках, ощущая невероятную тяжесть и лёгкость одновременно.

Внимание моего лучшего друга вдруг резко переключилось на что-то другое в холле, и он сглотнул так громко, словно пытался протолкнуть целое яблоко.

— Тебе больше не нужно за ней присматривать, всё в порядке, — мягко сказала я Матвею, всё ещё не в силах отпустить дочь из объятий даже на сантиметр.

— Тогда… тогда мне лучше пойти, работа… — быстро и тихо пробормотал он и практически побежал к лифту крупными, торопливыми шагами.

Я смотрела, как Матвей скрылся в другой кабине лифта, и створки медленно закрылись, увозя его прочь от этой странной сцены.

— Вау, — с неподдельным удивлением выдохнула Маша, заглядывая мне через плечо. — Этот дядя такой огромный! Как тролль из моего мультика!

Только тогда я с ужасом осознала, что Михаил Сергеевич всё ещё здесь. Что он стоял и наблюдал всю эту сцену. И что Михаил Сергеевич до этого момента понятия не имел о самом главном в моей жизни — о моём материнстве.

Медленно-медленно, будто поворачиваясь к судье, я развернулась, чтобы встретиться взглядом с самим дьяволом российского бизнес-мира, знаменитым отшельником, которого боялись все.

Я и сама находила этого богача огромным и подавляющим, поэтому было неудивительно, что и маленькая девочка сочла его существом из сказки, и не обязательно добрым.

Михаил Громов был заметно выше ста восьмидесяти пяти сантиметров. И вдвое шире меня в плечах за счёт плотных, настоящих мускулов, которые не скрывал даже идеально сидящий дорогой костюм. Когда он входил в помещение, все взгляды, полные страха и подобострастия, невольно прилипали к нему. Пугал не только его размер, но и та тёмная, ледяная аура абсолютной власти и отрешённости, которая его окружала.

Сейчас тёмно-синий, почти чернильный цвет доминировал в его расширившихся зрачках. Его мужественная, покрытая короткой щетиной челюсть была сжата так, что выступили жёсткие желваки, а крупная, жилистая рука в задумчивости теребила собственные тёмные волосы.

— А вы в детстве ели много овощей? — вдруг, нарушая гнетущую тишину, направила свой вопрос и свой звонкий смешок Маша в сторону генерального директора.

Непоколебимый, как утёс, взгляд Михаила Сергеевича замер, а затем начал метаться между мной и Машей, сидевшей у меня на руках.

Он смотрел на маленькую девочку так, будто она только что материализовалась из воздуха или вышла из портала из параллельного мира. Он разглядывал её, не моргая, словно пытаясь убедить себя, что она настоящая, что это не галлюцинация.

— Моя мама говорит, что если я буду есть овощи, то вырасту большой и сильной, — лёгкий, радостный голосок снова наполнил напряжённое пространство холла. — А ещё она говорит, что я стану ещё меньше, если буду съедать больше одного кусочка её торта в день. Но это неправда, да, мам?

Высокое, мускулистое тело Михаила Сергеевича застыло. Абсолютно неподвижное, как статуя из бронзы.

Его обычная, слегка недовольная гримаса всё ещё присутствовала. Однако привычная бесстрастная ледяная маска, которую он носил каждый день как доспехи, внезапно исчезла. Её сменило странное, незнакомое выражение, похожее на смесь полнейшей растерянности, глухой боли и… предательства.

Я замерла в холодных, стальных тисках его взгляда, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Весь остальной мир — шум офиса, гул систем — померк,