Город, который нас не помнит - Люсия Веденская

— Например, почему его смерть в Нью-Йорке была оформлена как несчастный случай. И почему тело нашли на Фронт-стрит, а не рядом с их домом. — Эмми говорила медленно, слова сами складывались в цепь. — Фронт-стрит. Квартира Данте. Ты же сам говорил — вряд ли случайное совпадение.

Лукас медленно кивнул.

— Тогда, может быть, Данте не просто помогал Анжеле после гибели мужа. Может, он знал, что за этим стояло. Может, хотел защитить их.

Они переглянулись. На этот раз — не с усталостью, а с холодным предчувствием. История, которую они раскрывали, больше не выглядела просто трагичной. В ней нарастало нечто опасное.

— И если семья Россо действительно была связана с мафией... — тихо сказала Эмми, — значит, Анжела, возможно, с самого начала жила в этом мире. Даже до Данте.

— И, возможно, именно поэтому она осталась в нем.

Последний вечер в Сицилии выдался на удивление тихим. Ветер уже не казался таким острым, как в первые дни, и в воздухе чувствовалась усталая сладость: апельсиновая кожура, печеный хлеб из соседнего дома, пыль старых дорог.

Они сидели на крыльце арендованного домика, укутавшись в пледы. Лукас потягивал вино из керамической чашки, Эмми разминала пальцы, пытаясь как-то сконцентрироваться.

— Не дом, — вздохнула она. — Но хотя бы ферма. Хотя бы след. — След не самый очевидный, — отозвался Лукас. — Но честный. Такой, каким и был, наверное, Данте. — Не думаю, что он прятался по жизни, — сказала Эмми, глядя вперед. — Он просто не оставил после себя легенду. Только память.

Несколько найденных записок, детские рисунки, старое письмо матери, сожженные края листа бумаги с буквами «Д.К. 1912». Ни адресов, ни явных или хотя бы косвенных связей с мафией, ни семейных клятв. Только отъезд. Спокойный, сдержанный, всей семьей.

— А вот семья Альдо… — Эмми тихо усмехнулась. — Они, похоже, были совсем другими. Может, он вовсе не жертва в этой истории. — Наоборот — слишком типичными. Все, что мы нарыли, говорит об одном и том же: бизнес, имущество, сделки, слухи. Но ни одного настоящего лица. Все как по учебнику: присутствие есть, но доказательств — никаких.

— А значит, вряд ли его смерть была несчастным случаем.

Лукас кивнул.

— Скорее, она была… необходимостью. Или частью чего-то большего. Он кому-то перешел дорогу. Или стал помехой.

— А может, и сам выбрал слишком опасную игру.

Они замолчали. Только сверчки в темноте и далекий лай собаки напоминали, что за пределами их временного укрытия продолжалась жизнь.

— Мы так и не нашли их дом, — наконец сказала Эмми. — Ни Анжелин, ни Альдо. Все, что осталось — это кусочки. Как если бы кто-то намеренно стирал следы.

— А может, время просто лучше любого убийцы, — произнес Лукас. — Оно все убирает. Все скрывает.

Она посмотрела на него и кивнула. Он был прав.

— Но кое-что все-таки осталось, — сказала Эмми. — Мы с тобой.

Лукас улыбнулся. Потом взял ее ладонь и сжал.

— А это уже совсем другая история.

Домик опустел. Чемоданы стояли у двери, внутри — все, что они нашли и решили увезти с собой: немного одежды, старые бумаги, пара детских рисунков, бутылка вина, купленная в деревне. Лукас вышел к машине проверить багажник, а Эмми задержалась.

Она подошла к столу, достала из сумки блокнот и вырвала чистый лист. Подумала недолго, потом взяла ручку и начала писать. Просто, от себя:

«Я не знала, зачем еду. Теперь знаю. Вы оставили дом — и при этом не оставили его совсем. Я не нашла всех ответов, но нашла тепло. Мне кажется, я все поняла — хотя не могу это объяснить. Спасибо за то, что оставили хоть что-то. Спасибо за молчание, которое все равно говорит. Я вернусь. Не как турист. Как кто-то, у кого тут были корни».

Она перечитала записку, не исправляя ни строчки. Свернула ее, положила на полку у окна, где раньше лежала коробка семьи Карезе, и прижала сверху плоским камешком с порога.

Солнце уже вставало, озаряя комнату мягким светом. Эмми провела ладонью по деревянной стене, почти машинально — как по плечу старого друга.

— Готова? — позвал Лукас.

— Сейчас, — сказала она и еще раз оглядела комнату. Потом кивнула себе и шагнула к двери.

Глава 10. Те, кого не запомнили

Нью-Йорк, Дом Святой Марии. Февраль 2024 года

Дом престарелых официально назывался Домом Святой Марии для пожилых людей. Название с легким налетом католической заботы — тихое и благостное, словно благословляющее старость, а не осуждающее ее. Он располагался в Бронксе, неподалеку от старой церкви и парка, и выглядел аккуратным, хоть и немного уставшим от зимы: обледеневший пандус у входа, табличка с выцветшими буквами, вестибюль, пахнущий антисептиком.

Эмми на мгновение замерла у двери. Автоматические створки отъехали в стороны, и ее окутал специфический, трудно передаваемый запах — смесь медикаментов, старых ковров, бумаги и чего-то еще… времени. Как будто оно, время, здесь копилось по углам, затаившись в складках пледов и подлокотниках кресел, ожидая, когда его заметят.

За стойкой регистрации сидела молодая женщина в белом халате с бейджем «Нина Р». Она улыбнулась профессионально, но не холодно.

— Доброе утро. Чем могу помочь?

— Я записана на визит к Вивиан ДеСантис. Я… ее двоюродная внучка. Эмилия.

Нина кивнула, заглянула в экран монитора и тут же поднялась:

— Одну минуту. Я попрошу врача подойти — миссис ДеСантис сейчас в сознании, но бывают дни, когда ей тяжело долго разговаривать.

Эмми вежливо кивнула. Пока она ждала, взгляд ее скользил по комнате ожидания: мягкие кресла, телевизор без звука — на экране шел дневной повтор какого-то ситкома. На подоконнике — искусственные цветы и несколько выцветших рождественских открыток. В углу пожилая женщина в кресле-качалке медленно вязала что-то фиолетовое. Ее пальцы двигались неторопливо, почти ритуально.

— Мисс ДеСантис?

Эмми обернулась. Перед ней стоял высокий мужчина в сером медицинском халате. На его бейдже она прочитала: «Доктор Леон Джейкобс». Голос у него был мягкий, чуть хрипловатый.

— Она может вас принять. Но, пожалуйста, не утомляйте ее. Последние пару дней были лучше, но ей уже больше ста лет — это не шутка.

— Конечно. Я просто хотела немного поговорить. Без тяжелых тем.

Они пошли по длинному коридору. Стены были украшены старыми черно-белыми фотографиями Нью-Йорка середины прошлого века, в деревянных рамках. Мимо проносились приоткрытые двери: приглушенный свет, запах ментола, звуки радио, чьи-то негромкие голоса.

— Вы часто ее навещаете? — спросил доктор, стараясь не показаться назойливым.

— Нет, — честно призналась Эмми. — Мы не были особенно близки. Я внучка ее брата, Джо.