Город, который нас не помнит - Люсия Веденская

Он кивнул.

— Лучше так. До поры.

— До какой поры?

— Когда они смогут вынести правду. Или когда нам уже будет нечего терять.

Лаура прикрыла глаза. Поджав губы, она медленно выдохнула:

— Я тебя не сужу, брат. Но ты притащил к себе на голову бурю. Ты и сам знаешь.

Он не стал спорить. Только тихо произнес:

— Я не мог оставить их. Ни ее, ни детей.

— Я знаю. Потому и впустила. Но не забывай — здесь, на ферме, у нас мир. Пока что. А ты пришел с огнем.

Он кивнул, и в его лице промелькнула тень, не страх — скорее, память.

— Поэтому я остался жив.

— Чтобы принести еще больше огня?

Он посмотрел на нее.

— Чтобы однажды этот огонь стал светом.

Они замолчали. Над головой прошумела сова, унесшись в темноту. Где-то далеко залаяла собака.

Лаура встала первая.

— Не знаю, брат, станет ли он светом. Но у тебя есть шанс. И, может быть, именно Анжела — твой единственный путь не стать таким, как все мы думали.

Она ушла в дом, оставив его одного. Данте остался сидеть на крыльце. И, может быть, впервые за долгие годы не думал ни о мести, ни о планах. Только о том, как пахнут яблоки, когда ты жив.

* * *

День был тихим — ленивое солнце просачивалось сквозь занавески в доме, пахло хлебом, который Лаура пекла с утра, и высохшими яблоками на чердаке. За окнами слышался шелест травы и шелест детских голосов.

Данте нашел их под раскидистой сливой — Лоретта сидела, скрестив ноги, и что-то рисовала на земле палочкой. Вивиан копалась в траве, будто искала клады. Обе были босые, в простых платьицах, которые Анжела за ночь подшила из старых наволочек. На щеках — пыль, в глазах — любопытство.

Он подошел медленно, все еще прихрамывая. Девочки подняли головы.

— Привет, — сказал он.

Вивиан вспыхнула улыбкой и кинулась к нему:

— Дядя Данте!

Он подхватил ее на руки — легко, как раньше, и почти сразу почувствовал, как больно отозвалось в боку. Но виду не подал.

— Осторожно, — тихо выдохнул.

— Ты снова болеешь? — нахмурилась она, заглянув ему в лицо.

— Уже лучше, малышка. Я почти как новый.

Лоретта тем временем молча поднялась. Подошла ближе, внимательно смотрела на него. Ее взгляд был серьезнее, чем у матери.

— Мама сказала, ты теперь с нами останешься, — произнесла она спокойно.

Он кивнул.

— Если вы не против.

— Мы не против, — сказала Вивиан, уткнувшись носом ему в шею. — Ты пахнешь как папа.

Эти слова словно прошли сквозь него. Он медленно опустил девочку на землю и опустился на корточки перед ними.

— Послушайте, — начал он, глядя сначала на Лоретту, потом на Вивиан. — Я не знаю, насколько вы понимаете, что происходит. И, может, пока вам не нужно знать все. Но одно я должен вам сказать точно.

Обе смотрели на него, затаив дыхание.

— Я не просто пришел на пару дней. Не просто в гости. Я здесь, потому что хочу быть с вами. Помогать вам. Защищать. Быть рядом. Всегда. Насколько это возможно.

Лоретта прищурилась:

— А мама не против?

— Мама знает. И я с ней говорил. Мы многое пережили. И теперь... мы вместе. Как семья.

Вивиан подалась вперед:

— А ты умеешь доить коров?

Он усмехнулся:

— Научусь.

— А стрелять умеешь?

— Умею.

— А лошадь? — спросила Лоретта. — Ты умеешь ездить верхом?

— Лучше, чем спать, — ответил он с легкой улыбкой.

Девочки переглянулись. Потом Лоретта вдруг сказала:

— Тогда ты можешь остаться.

Он засмеялся — по-настоящему, впервые за много месяцев. Звук прозвенел среди деревьев как звон колокольчика.

Вивиан снова прыгнула к нему и обняла за шею:

— Только не уезжай, ладно?

— Не уеду, — пообещал он. И на этот раз — не лгал.

Анжела стояла, опершись ладонями о деревянный перила, и смотрела на то, что происходило у старой сливы. Данте сидел в траве, окруженный дочерьми, и что-то рассказывал им, сдерживая улыбку. Вивиан обнимала его за шею, Лоретта — наблюдала с обычным для нее упрямо-серьезным видом. Он отвечал им мягко, неторопливо, как будто все в этом мире — вся война, вся кровь, вся боль — остались по ту сторону шоссе.

Анжела не слышала слов, но видела жесты. Слышала, как девочки смеются. И как он смеется — не так, как раньше, в баре, с другими мужчинами, не иронично, не затаенно. А легко. Тихо. Почти юношески.

Где-то позади скрипнула дверь. Шаги. Запах пыли, хлеба и ромашкового мыла.

— Они будто знали его всегда, — сказала Лаура, подойдя к ней. В руках у нее был поднос с двумя чашками — пар поднимался от свежезаваренного чая. Она поставила поднос на перила и замерла рядом. — А он — будто всю жизнь мечтал вот так сидеть с ними под деревом.

Анжела молчала. Слов не было. Только это странное чувство внутри — и тепло, и страх одновременно. Как если бы кто-то снял с нее броню, а под ней оказалась живая, дрожащая кожа.

— Прости, но я должна спросить, — вдруг тихо сказала Лаура. — Ты его правда любишь?

Анжела напряглась. Сердце будто споткнулось.

— Я… — она запнулась. — Все случилось так быстро. Мы встретились всего год назад.

— Быстро — не значит неправда, — заметила Лаура. — Но ты ведь только похоронила мужа. У тебя — дети. Он — Данте. Не самый простой человек.

— Я знаю.

— И ты все равно… здесь.

Анжела медленно выдохнула. Подняла глаза.

— Я не искала этого, Лаура. И сначала боролась. Себя ненавидела. Но Данте… он был рядом, когда все остальные отвернулись. Он не спрашивал, не осуждал. Он знал, что я сломана, и все равно остался.

Лаура кивнула. Молча. Долго смотрела на деревья за оградой.

— Я не против вас, — сказала она наконец. — Но мне страшно за него. Он раньше не позволял себе слабостей. Ты — его слабость. И сила тоже, наверное. Но он из тех, кто ради любимых — пойдет до конца. Даже если этот конец его сожжет.

Анжела ответила не сразу.

— Тогда я постараюсь быть тем, ради чего стоит остаться живым.

Лаура чуть улыбнулась — не мягко, но по-своему тепло — и протянула ей чашку чая.

— У нас тут не сказка. Но если вы оба решили остаться — ферма выдержит. Она многое уже видела.

Анжела приняла чашку. От горячего фарфора стало чуть легче.

А в саду, под сливой, Данте вновь засмеялся — будто вспоминая, как это