Сегодня ты моя - Виктория Рогозина

— Мы просто хотели тебе помочь, девочка, — произнесла она сладко.

Ольга медленно выпрямилась, взяла сумку и направилась к двери, не глядя больше ни на одного из них.

— Слишком поздно, — тихо ответила она. — Теперь я сама решу, кому позволю помогать.

Она надела пальто, щёлкнула замком сумки и вышла в коридор. За спиной повисла мёртвая тишина — такая, что даже часы перестали тикать.

А когда дверь за ней закрылась, Степан понял: «В этот раз она не просто ушла. Она ушла навсегда».

— Что стоишь, как столб? — раздражённо бросил отец, хмурясь из-за очков. — Давай, звони. Пусть Бурый сам разбирается с этой проблемой.

Степан дёрнулся, будто его ударили током. Он не хотел, но спорить не посмел. Пальцы дрожали, когда он достал смартфон из кармана. Экран мигнул, отразив его побледневшее лицо. Он медлил, глотал сухость, прокручивал в голове, что скажет, как скажет — но всё равно набрал знакомый номер.

Первые гудки тянулись, будто петля затягивалась на шее. Потом — короткое, тяжёлое «Да», хриплое и жесткое, будто кто-то говорил, сжимая зубы.

— Э… это я, Степан, — он сглотнул. — Она… вернулась. Ольга. В городе. Живая. Ушла из дома, скорее всего в галерею. Больше ей некуда…

На том конце раздался тихий смешок, глухой, будто с глубины глотки. Потом — смех, жесткий, неприятный, от которого у Степана похолодела спина.

— Стукачество, — произнёс Бурый почти ласково, но в этом звуке было что-то мерзкое. — Вот твоё главное качество, Стёпа. Молодец.

Связь оборвалась. Степан стоял с телефоном в руке, глядя в экран, где ещё мигала надпись «вызов завершён». Пальцы дрожали так сильно, что он едва не выронил аппарат. Сердце колотилось в груди, будто стремилось выскочить наружу.

Он тяжело сел за стол, закрыл лицо руками. Казалось, стены квартиры нависают, давят, не оставляют воздуха. Бурый. Его голос был как приговор. Неизбежный, безжалостный. Шмидт — тот, по крайней мере, говорил спокойно, холодно, рассудительно. Даже отпустил, дал шанс. А Бурый… Бурый никогда не прощал.

Степан знал, что теперь он между двух огней. И оба — смертельно опасны.

Глава 47

Ольга вернулась в галерею уже под вечер — когда город снаружи затихал, а в залах, где днём звенели шаги посетителей, теперь стояла глухая, вязкая тишина. Она прошла вдоль стен, мимо картин, словно мимо свидетелей — равнодушных, неподвижных, но всё видящих. На мгновение остановилась, провела ладонью по холодной раме — и пошла дальше, к своей маленькой комнате в глубине здания.

Это помещение когда-то было кладовой, потом комнатой отдыха, а для Ольги стало чем-то вроде убежища. Здесь пахло краской, лаком, бумагой и пылью старого дерева. Всё просто: узкая кровать, стол, пара полок, маленький умывальник. Ничего лишнего — и всё же это было её место.

Она захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Тяжело. Словно только сейчас позволила себе отпустить всё накопившееся за день.

Сумка полетела на пол с глухим стуком. Ольга подошла к кровати, опустилась на край, потом легла, не разуваясь. Потолок перед глазами качнулся, будто мир немного потерял равновесие.

Достала смартфон — привычное движение, почти автоматическое. Экран вспыхнул, осветил лицо мягким светом. И тут же пальцы замерли.

Хотелось позвонить Тимуру. Просто услышать голос. Без повода, без нужды. Услышать его спокойствие, уверенность, ту странную теплоту, которая пробивалась сквозь сталь в его тоне. Он был как заноза — болезненно, глубоко, но живой напоминанием о том, что она всё ещё может чувствовать.

Она стиснула зубы, откинула телефон в сторону. Глупость. Стоит выкинуть из головы этого мужчину — с его опасными взглядами, сдержанной силой и умением видеть в ней то, что она сама боялась признать.

Но сколько бы она ни твердила себе эти слова, внутри теплилось другое: воспоминания о круизном лайнере. О ветре, солёном воздухе, тихих разговорах на палубе ночью, о том, как впервые за долгое время она смеялась по-настоящему.

Ольга повернула голову. На столе у стены стоял букет — роскошный, безупречный, почти вызывающий. Красные розы, распустившиеся, как языки пламени.

Она смотрела на них долго, будто пытаясь понять — зачем он это сделал. И почему от этого в груди стало немного теплее.

Закрыв глаза, она позволила себе расслабиться. Сон подкрался тихо, мягко, накрыл, как тёплое одеяло. Последнее, что она успела почувствовать, — это лёгкий аромат роз, смешанный с запахом краски. И где-то на грани сна — будто шёпот: «Ты помнишь, как это — дышать?»

Первая неделя после возвращения пролетела стремительно, будто кто-то ускорил время. Дни сливались в одно целое — звонки, встречи, документы, счета, планирование выставок. Ольга будто снова входила в привычный ритм, пытаясь убедить себя, что всё под контролем, что всё как раньше.

Каждое утро в галерею приходил курьер — всегда один и тот же. Вежливо кивал, оставлял очередной букет и исчезал, будто растворяясь в шуме города. Цветы — лилии, розы, орхидеи, даже редкие ирисы — постепенно заполнили пространство галереи. Они стояли в вазах у окон, у лестницы, на стойке администратора. Их ароматы смешивались, наполняя залы едва ощутимым дыханием весны, даже несмотря на промозглую осень за окнами.

Раньше Ольга не задумывалась, как сильно ей нравятся цветы. Они казались ей чем-то излишне сентиментальным, почти показным. Теперь же она ловила себя на том, что задерживается у каждого букета, невольно улыбается. И понимала — это было единственное напоминание о нём.

Тимур не звонил. Не писал. Не появлялся. Будто исчез — растворился в воздухе, как мираж. Но ощущение его присутствия не покидало. Стоило Ольге пройти мимо окна, и ей чудилось, будто вдалеке мелькнула знакомая фигура. Стоило взять в руки чашку кофе — и вспоминалось, как он смотрел на неё тогда, в купе, с лёгкой усмешкой. Он словно был рядом — в воздухе, в тишине, в ней самой.

Следующие две недели растянулись мучительно долго. Каждый день начинался одинаково и заканчивался одинаково — в бесконечной тишине, где не хватало одного-единственного голоса. Работа уже не спасала. Даже рутинные дела стали раздражать.

Ольга ловила себя на том, что прислушивается к звонкам с особым вниманием, будто надеется услышать его голос. А потом злилась на себя за это.

Она не собиралась идти к нему. Не собиралась показывать, насколько он ей нужен. Не собиралась признавать, что тоскует. Поэтому сосредоточилась на работе с упрямством, граничившим с одержимостью. Проверяла отчёты, составляла каталоги, назначала встречи, организовывала приём спонсоров. Снаружи всё выглядело идеально