Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух

— Что? — смеюсь я.

— Когда я впервые тебя встретил, я подумал, что это игра света. Но это не так. В этом складе ужасное освещение, и они все равно выглядят как растопленный мед.

У меня перехватывает дыхание. Его лицо краснеет, и он отводит взгляд, глядя в сторону двери.

— Извини, — запинаясь, говорит он. — Я не хотел быть таким навязчивым.

— Все в порядке, — шепчу я, теребя коробку с адреналином. У меня? Красивые глаза? Давно не слышала этого.

Голоса доносятся через открытую дверь.

— Они убили его. Человека с розами.

— Гиат Матар? — говорит пожилая женщина, потрясенная.

— Да. Он всего лишь подарил военным цветы. Его жена беременна их сыном. Это прямо здесь, на Facebook. Его замучили до смерти.

Коробка с адреналином выскальзывает из моих пальцев и с грохотом падает на землю. Кенан закрывает глаза, и его черты лица искажаются от горя. Когда он наконец их открывает, он встает и останавливается у двери.

— Встретимся в пекарне Al-Ameer, хорошо?

Я киваю, и он уходит. Мое сердце снова начинает биться нормально, но печаль выливается в слезы. Запрокидываю голову и делаю глубокий вдох.

— Думаешь отступить? — спрашивает Хауф, появляясь передо мной.

— Нет, — шепчу я, и мой голос дрожит. На этот раз не от ужаса. — Я их ненавижу.

— Я знаю, — любезно отвечает Хауф. — И должен сказать, что это чудесно выглядит на тебе, — он делает паузу. — То, что я показал тебе вчера вечером, Салама... все эти сценарии могут стать реальностью.

Больно глотать, но мое желание быть сильнее ужасов, с которыми я сталкиваюсь, намного перевешивает все остальное. Это успокаивает мое сердце.

— Не могу сказать, что буду в восторге, если ты уйдешь сегодня. Так ты полностью готова столкнуться с этими последствиями?

Я медленно киваю.

— Это цена будущего со свободой, Хауф. Это цена, которую Хамза платит каждый день. Но я сирийка. Это моя земля, и, как и лимонные деревья, которые росли здесь веками, пролитая кровь не остановит нас. У меня есть вера в Бога. Он защитит меня. Меня насильно кормили угнетением, но я больше не буду глотать его горький вкус. Несмотря ни на что.

Глава 23

Маленькие волоски на моем затылке встают дыбом в предвкушении, когда я пробираюсь мимо людей, рвущихся к месту сегодняшнего протеста.

Площадь Свободы.

Луна парит над нами, указывая нам путь своим нежным прикосновением. В сочетании со слабыми самодельными лампами на батарейках и фонариками я могу видеть все. Молодые люди спешат мимо меня, некоторые несут большие плакаты, нарисованные красным.

Обрывки разговоров, достигающие моих ушей, полны надежды и решимости; люди полны гордости за то, что они все еще сильны спустя год. Интересно, сколько произойдет еще смертей, сколько еще травм, пока их дух не будет окончательно сломлен. Их вера сильна. И в Бога, и в революцию. И теперь, когда они вкусили настоящую свободу, они не могут вернуться в темные дни.

Площадь должна находиться под юрисдикцией Свободной Сирийской Армии, поэтому мы будем в безопасности хотя бы часть ночи, но военные всегда приходят. Я плотно натягиваю толстовку на голову, чтобы никто не мог видеть мое лицо. Несмотря на то, что в темноте трудно различить чьи-либо черты, лучше быть в безопасности. В конце концов, это не имеет значения. В глазах военных нет невинных. Они убьют нас всех, протестующих или нет. Для них идея свободы заразительна, и нас нужно подавить, пока она не распространилась.

Я стараюсь не думать о Лейле и нашем прощании. Не думала, что она меня отпустит. Но что бы ни случилось сегодня вечером, я не пожалею об этом.

Хауф стоит рядом со мной, выглядя как предзнаменование смерти.

— Помни нашу сделку, — говорю я, и он закатывает глаза.

— Я не буду говорить с тобой при этом мальчике. Но он не такой забывчивый, как ты думаешь. Он уже что-то подозревает.

Мы наконец-то добрались до площади, и я слышу начало протеста. Голоса гортанные, доносящиеся из глубины израненных душ, каждый из которых находит свою собственную опору, прежде чем смешаться в сильный и единый голос. Каждый человек прекрасно знает, что каждое слово может стать для него последним.

— Мы этого не знаем. И даже если он это сделает, это всего лишь подозрения, — парирую я, осторожно пробираясь между протестующими людьми, пока не нахожу место, где Кенан сказал мне встретиться с ним. Это уединенное место, близко к действию, но достаточно далеко, если нам нужно будет убежать. Я прислоняюсь к стене, где огромный кусок бетона был уничтожен снарядом. Осколки стекла хрустят под моими кроссовками.

— Ладно. Просто убедись, что капюшон закрывает лицо, — Хауф оглядывается вокруг. — Давай будем в безопасности, а не в сожалениях.

Я вытягиваю шею и смотрю, как люди собираются, словно они одна душа, одна жизнь, пронизывающая каждого. Вижу детей на пороге подросткового возраста, страха нет на их лицах. Здесь для этого нет места. Молодые люди, выросшие в тени родительского террора, которые решили сделать эту страну своей. Старики, которые устали от диктатуры, наступающей на них, и всю свою жизнь ждут, чтобы одна искра зажгла огонь, который спалил бы эту тиранию.

Страх умирает здесь.

Мимо проходит мальчик примерно моего возраста или младше. Фонарики освещают его голую грудь. Его ребра торчат там, где кожа встречается с костью. На его груди углем написано СВОБОДА.

— Эй! — кричу я удивленно.

Он поворачивается в мою сторону.

— Тебе не страшно? — громко спрашиваю я.

Он смотрит на меня секунду, прежде чем ухмыльнуться.

— Всегда. Но мне нечего терять.

Он разворачивается и ныряет в толпу, направляясь к центру протеста. Это место действует на другом уровне, чем больница, где смерть цепляется за кафельный пол. Здесь жизнь сияет так сильно, что смывает сомнения. Я чувствую покой.

Мои легкие радуются полному вдоху воздуха. Давление в груди исчезает, и мне становится легче. Моя голова кружится, а язык зудит от желания начать скандировать и петь. Хауф задерживается рядом со мной, но не говорит ни слова, с интересом наблюдая за массами. Один из мужчин в толпе нажимает на микрофон. Его голос гремит, и люди начинают дико ликовать. Его слова наполовину тонут в словах остальных, но я могу уловить суть: он рассказывает о том, что произошло за последний год. Нереально представить, что это продолжается уже триста шестьдесят пять дней. Время здесь течет по-другому. Всё благодаря скорби. Каждый день — это год, и с каждым прошедшим днем мы надеемся,