Препод. В тени запрета - Ольга Тимофеева

нему, сама вертелась перед ним, пока он не повелся. Всё ты знала. Всё. А теперь что? — его голос становится тише, но от этого ещё страшнее. — Думаешь, он бросит свою невесту ради тебя? Он что, дурак? У него там всё готово: свадьба, деньги, проекты. Или ты содержанкой собралась быть? Вот это воспитала мне твоя мамаша свою дочку.

— Она не мамаша!

Моя грудь сжимается, воздух становится вязким, его слова словно отравляют кровь.

— Ты меня подвела. Опозорила. Скомпрометировала. Ты думала, я буду тебя тут содержать после этого? Ошибаешься. Больницу я больше не оплачиваю. Можешь катиться, куда хочешь. И к Рокотову не лезь! Поняла? Ишь, пиявка. Присмотрела его, когда у нас был, да? Жопой покрутила, глазки построила и все… Естественно он повелся. А ты и рада ноги раздвинуть и деньги из него тянуть.

— Я ему расскажу все про тебя. Глаза-то открою.

— Я люблю его.

— Любит она… Если я узнаю, что ты к нему пошла, или что подставишь его или меня, отчислю из универа.

— Можешь уже отчислять! — вскакиваю с кровати и начинаю собирать свои вещи.

Глава 48

Выбираю в магазине творожок без яркой упаковки, подешевле. Пальцы соскальзывают по упаковке, а кожа будто впитывает холод пластика. Бананы кажутся слишком яркими, кричащими, но беру их тоже. Батон — самый дешевый, вчерашний, мягкий только сверху. И небольшую бутылку йогурта с лесными ягодами.

На кассе протягиваю деньги. Они лежат в ладони, как пыль, которую вот-вот сдует. Кассирша что-то говорит, но слова звучат будто из-под воды, не долетают до меня. Забираю сдачу, которая кажется почти насмешкой, и иду к выходу. Ветер цепляется за волосы, колышет легкий пакет с покупками.

Поднимаюсь к Варе на лифте, который дребезжит и клацает на каждом этаже, как старый швейный аппарат. Благо ключ от ее дома всегда у меня на связке, к ней, единственной, я могу прийти в любое время и никто не выгонит.

Запах в квартире родной, теплый, знакомый.

Диван в углу — мой приют на все времена. Бросаю пакет с покупками на пол, он с глухим звуком заваливается на бок. Ложусь, подминаю под себя подушку, запах Вариных духов — пыльной розы — впивается в кожу.

Тишина в квартире разрывается только моими собственными рыданиями. Горячие, пронзительные слёзы текут по щекам, размывают картину перед глазами. Лицо горит, дыхание с хрипом пробивается в горло.

Что делать теперь? Не понимаю.

Я не смогу одна. А вдвоем и подавно.

И Рокотов не понятно где. Правду он сказал или просто снова искал повод затянуть в постель? Что вообще у него там в голове?

Грудь будто сдавливает тисками. Ребёнок. Жизнь, которая где-то внутри меня, но которую я не могу представить в своей. В голове пустота, только дрожь от озноба, что пробивает тело.

Сжимаю колени, тяну их к груди, как будто это спасет от всего мира.

Есть выход, конечно, согласиться быть его любовницей. Морально я себя похороню, зато деньги будут и шанс жить. А если ребёнка заберет за это?

На телефон приходит сообщение и я тут же сажусь, в надежде на что-то хорошее.

Но это смска о том, что мой обещанный платеж заканчивается и его надо погасить. Чем бы только…?

Если меня сейчас заблокируют, так и вообще никто не найдет. Нужна — не нужна, но мало ли…. пусть лучше знает, где я.

Я набираю Тимура, но он недоступен. Тогда набираю его друга, куда он сказал звонить. Но там мне тоже не отвечают. Да что там происходит вообще?

Я отламываю горбушку батона и вскрываю йогурт. Сегодня есть еда, где завтра брать, не представляю даже.

Слёзы катятся по щекам, горячие, липкие. Хочется закрыться одеялом с головой, спрятаться от всего. Чтобы кто-то решил эту проблему.

Но никто не решит и не поможет.

Перед глазами вдруг всплывает мамино лицо. Её рука, жесткая, с сухой кожей, гладит меня по голове. Я маленькая, сижу на кухонном табурете, ноги болтаются в воздухе. Мы жарим оладьи, и я пробую тесто из миски, окуная туда указательный палец.

— Мия, сколько раз тебе говорить? Не суй пальцы в тесто. Хочешь заболеть?

— Ну, ма-а-ам, вкусно же, — отмахиваюсь и вытягиваю палец, облизанный до блеска.

Мама смотрит на меня строго, но глаза у неё смеются. Она всегда такая: строгая и мягкая одновременно.

— Успеешь ещё. Учись ждать. Все будет.

Сейчас бы услышать это снова. Как будто её голос прорывается через пространство и время, заполняет комнату.

Ждать… Ждать не мой вариант. Я не только за себя отвечаю теперь.

А потом мама заваривала чай и ставила к этим оладьям.

— Что бы ни случилось, всё можно исправить. Всё, кроме того, что ты опустишь руки. Ты же у меня упрямая. Ты всё сможешь. Только верь себе, и будет легче.

Её лицо в памяти чуть размытое, но голос звучит так ясно, что я даже на секунду оглядываюсь на дверь — вдруг она там, с этой чашкой чая и малиновым вареньем. Но нет. Никого.

Если бы мама сейчас была здесь, я бы спросила, что делать? Как она справилась? С чего начать?

Как бы я хотела, чтобы она сейчас меня обняла, несмотря ни на что.

— Не отступай. Даже если страшно. Даже если кажется, что выхода нет. Ты его найдёшь.

— Найду, мам. Обещаю, — шепчу сама себе.

Отбрасываю телефон и, натянув на себя плед, так и засыпаю в одиночестве, прижимая ладошку к животу.

Глава 49

Такси останавливается у офиса Фета. Дождь моросит, стекло машины покрывается мутной пеленой капель.

Саня, как обычно, сидит за длинным стеклянным столом, на котором больше бумаг, чем должно быть. Фет стоит у окна с чашкой кофе, в нем — привычное спокойствие. Контраст между ними всегда разрывал воздух. В такие моменты можно точно сказать, кто из нас мозги, а кто — кулак.

— Ну? — Саня смотрит на меня, глаза горят. Слишком пламенно. — Только не говори, что ты не подписал.

— Не подписал, — отвечаю, снимая куртку и бросая ее на стул.

— Серьёзно? — Саня вскакивает, руки расставляет так, будто собирается придушить меня прямо здесь. — Ты понимаешь, что это значит? Мы потеряли землю?

Фет кладет руку ему на плечо, пытаясь успокоить. Но Саня стряхивает ее, как надоедливую муху.

— Объясни, Рокот, какого хрена ты все просрал? — его голос режет, как ржавый нож.

— Свадьбы не будет, — говорю глухо, не поднимая глаз.

— Что? — Саня почти кричит, шагает ко мне,