Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— Что вы хотите?

— Правду. Не юридическую. Человеческую.

— Хорошо.

— Зачем вам это на самом деле?

— Я сказал.

— Нет. Вы сказали про детей. Это правда, но не вся.

Он молчал долго.

В этом молчании не было игры. Он словно искал в себе слова, которые не привык доставать при свидетелях. Даже при одном свидетеле. Даже если этот свидетель уже видел его с сырником в руке и пластилином на рукаве.

— Потому что, если Алиса добьётся своего, — сказал он наконец, — дети снова окажутся внутри взрослого конфликта, который они не выбирали. Марк решит, что должен защищать Асю. Ася решит, что любовь — это когда кто-то приходит и уходит. Я уже однажды не смог сделать так, чтобы их семья осталась целой.

— Роман…

— И потому что вы правы. Они привязались к вам. Я тоже это допустил.

— Допустили?

Он посмотрел на меня.

— Нет. Не так.

Я ждала.

Он выдохнул.

— Я тоже привязался.

Вот это было уже опасно.

Не красиво.

Не гладко.

Не так, как пишут в поздравительных открытках.

Но в голосе Романа было столько сдержанного усилия, что я вдруг почувствовала: ему проще было бы подписать десять сложных договоров, провести пять тяжёлых переговоров и лично переставить весь дом по сантиметру, чем произнести эту фразу.

— Вы понимаете, что это не делает предложение легче? — спросила я.

— Да.

— Роман, если мы согласимся на фиктивный статус, дети начнут надеяться.

— Я знаю.

— Если мы не согласимся, они могут пострадать от этого спора.

— Я знаю.

— Если мы согласимся и не справимся, будет хуже.

— Я знаю.

— Прекратите всё знать. Это раздражает.

Он почти улыбнулся.

Почти.

Но не успел.

За дверью что-то тихо скрипнуло.

Мы оба повернулись.

Роман шагнул к двери быстрее меня и открыл её.

В коридоре стояла Ася.

В жёлтом платье, которое всё ещё не соответствовало дневному блоку, с Семёном-динозавром под мышкой и огромными глазами человека, который услышал ровно столько, чтобы неправильно понять всё самое важное.

За её спиной, на пару шагов дальше, стоял Марк.

Он не прятался.

Просто смотрел.

И от этого было хуже.

Ася перевела взгляд с отца на меня.

Потом обратно.

— Вера теперь будет нашей мамой? — спросила она.

Голос у неё был радостный.

Слишком радостный.

Так радуются дети, которые ещё не знают, что взрослые умеют делать даже счастье сложным.

Я почувствовала, как Роман замер рядом.

Марк не сказал ни слова, но его лицо закрылось так быстро, что я почти услышала щелчок.

Ася прижала Семёна к груди.

— По-настоящему? — добавила она.

И вот тогда я поняла: контракт ещё даже не был подписан.

А цена уже пришла.

Мама не входит в должностную инструкцию

На свете есть вопросы, на которые нельзя отвечать быстро.

Например: “Ты разбила мамину вазу?”, если тебе семь лет, а в руках ещё остался осколок.

Или: “Вы принимаете наши условия?”, если напротив сидит человек в дорогом костюме и держит договор толщиной с небольшую повесть о человеческой наивности.

Или вот так:

— Вера теперь будет нашей мамой? По-настоящему?

Ася смотрела на меня так, будто я держала в руках не ответ, а целый мир, который можно либо подарить ей сразу, либо уронить на пол.

Семён-динозавр торчал у неё под мышкой, жёлтое платье всё ещё мужественно не соответствовало дневному блоку, Марк стоял на два шага позади и делал вид, что его это вообще не касается. Получалось плохо. У Марка “не касается” всегда выглядело слишком напряжённо, как дверь, которую захлопнули, но забыли проверить замок.

Роман стоял рядом со мной.

Я почти физически почувствовала, как в нём собирается привычная реакция: взять ситуацию, выровнять, назвать правильно, разложить по пунктам, убрать лишние эмоции, закрыть тему до тех пор, пока взрослые не подготовят безопасный ответ.

Только Ася не была темой.

Марк не был пунктом.

А я не была строкой в договоре, даже если на столе у Романа уже наверняка лежали документы, которые пытались доказать обратное.

— Ася, — начал он.

Я подняла руку.

Не резко. Просто чуть коснулась его рукава.

Он замолчал.

Это было маленькое движение. Почти незаметное. Но Марк увидел. Ася увидела. И, кажется, даже Семён, если бы его пластмассовые глаза умели выражать историческую важность, сейчас бы это сделал.

Роман Ветров позволил себя остановить.

Без спора.

Без ледяного взгляда.

Без фразы “Вера, я сам”.

Дом, возможно, в этот момент едва слышно сдвинулся ещё на миллиметр в сторону нормальной семьи.

Я присела перед Асей, чтобы не смотреть на неё сверху вниз. Это был один из тех простых взрослым жестов, которые дети считывают лучше любых речей. Когда взрослый опускается рядом, а не нависает, у ребёнка появляется шанс не чувствовать себя маленьким перед большой бедой.

— Солнце, — сказала я, — мы с папой говорили о сложных взрослых делах.

— Про маму? — спросила она сразу.

Марк чуть повернул голову к окну.

Роман напрягся.

Я выбрала слова осторожно. Так осторожно, будто шла босиком по полу, где могли быть осколки.

— Про то, как сделать так, чтобы вы с Марком были спокойны и чтобы никто не решал за вас, где вам лучше.

Ася нахмурилась.

— Мы лучше здесь.

— Я знаю.

— И Марк знает.

— Я тоже это подозреваю, — сказала я.

— Я не “подозреваю”, — буркнул Марк. — Я это утверждаю.

Его голос прозвучал сухо, почти по-взрослому. Но в нём была тонкая, едва заметная злость. Не на меня. Не на Асю. На взрослых вообще. На нас всех, стоящих в коридоре с нашими тайнами, письмами, разговорами за закрытыми дверями и привычкой решать главное шёпотом.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда у нас уже есть позиция старшего аналитика семьи.

— Я не аналитик.

— А кто?

— Человек, который не любит, когда ему врут.

Вот теперь шутки стало мало.

Совсем мало.

Роман посмотрел на сына. Не строго. Не с тем привычным выражением, от которого раньше в доме выпрямлялись даже карандаши. Он посмотрел так, будто хотел что-то сказать и не знал, как это сделать, не сломав момент.

— Марк, — произнёс он, — тебе никто не собирается врать.

— Тогда скажи прямо. Вера будет нашей мамой?

Ася прижала Семёна крепче.

Я встала медленно.

Не потому, что хотела