Заложница Иуды - Игорь Толич

Главное — я больше не видела Алехандро. Он остался там. Среди мёртвых агав и мёртвых людей.

Где он?! Где он?!

Мир утратил очертания. Только кровь. Только тела. Только стоны.

Меня швырнули за одну из машин. Я слышала, как над нами визжат и разрываются пули.

— Мануэль!!! — снова заорал Себастьян.

Мануэль наконец добежал до нас. Себастьян зашипел на него, коротко, быстро — я не разобрала слов, только по взгляду поняла: это был приказ.

И тогда Себастьян впервые за всё это время посмотрел прямо мне в глаза. И одиними губами, почти беззвучно, произнёс:

— Прости, muñeca.

В следующую секунду Мануэль перекинул меня через плечо, как мешок, и рванул к машине. Разумеется, я не собиралась сдаваться. Я лупила его кулаками, царапалась, визжала так, что сорвала голос. Никогда в жизни я не дралась так остервенело. Никогда!

И тогда Мануэль размахнулся и…

Последнее, что я увидела, — его кулак, летящий мне навстречу.

Чёрный и жестокий, как небо над Юкатаном.

Глава 75. Евангелина

Деревья...

Искажённые мукой лица...

Небо, разорванное криком...

Глаза. Чьи-то глаза.

Свет...

Тьма.

— Алехандро! — крик вырвался из меня, как выстрел, как взрыв.

Он разнёсся в пространстве, ударил мне в виски, пронзил череп. В ушах зазвенело так, что я зажала голову руками, боясь, что она сейчас расколется пополам.

— Эва! Эва! Эва, милая! Ты слышишь меня?! — будто издалека доносился голос.

Я с трудом открыла глаза. Всё плыло. Я сидела на чём-то мягком, ощущая тупую боль в сгибе левого локтя. Еле подняла голову.

Передо мной стоял Андреа Мартинес — белый халат, тени усталости на лице, а в глазах — страх, надежда и какая-то отчаянная радость.

— Ты очнулась... Ты меня слышишь? Узнаёшь, Эва?

— Алехандро... — прохрипела я, едва слышно. — Где Алехандро?

— Эва, — голос Андреа дрогнул, — тебе нельзя волноваться. Пожалуйста.

Я ничего не понимала. Где я? Почему всё болит? Почему внутри зияет пустота, словно после взрыва?

Медленно опустив взгляд, я увидела катетер, капельницу. Больничная палата. Пресные стены. Запах стерильности. Холодная ткань больничной ночнушки на коже.

— Почему я в больнице? — выдавила я.

— Сотрясение мозга, — сказал Андреа. — Но серьёзных травм нет. Просто головокружение... Тошнота... Всё пройдёт.

— Где Алехандро? — снова сорвалось с моих губ, резко, словно щёлкнула пружина.

Андреа посмотрел на меня долгим, почти безнадёжным взглядом.

— Об этом мы поговорим... позже...

Я моргнула. Мир плыл перед глазами. Закрывая веки, я снова слышала автоматные очереди, чувствовала кровь на руках...

Я вскинула ладони — чисто. Никакой крови.

— Эва, — тихо сказал Андреа, — нам надо многое обсудить. Очень многое. Но сначала — ты должна окрепнуть.

— Почему вы здесь?.. — прошептала я.

— Ты ничего не помнишь?

— Вы говорили, что... — я зажмурилась, чувствуя, как в уголках глаз собираются слёзы. Но быстро снова открыла глаза — я боялась исчезнуть в этой темноте.

— Я — твой отец, Эва, — почти шёпотом сказал мистер Мартинес.

Эта фраза расколола что-то внутри.

Да. Я вспомнила. Отрывками. Осколками.

— Помогите мне встать, — попросила я. — Пожалуйста...

Он молча отсоединил трубку от моего локтя. Осторожно подхватил под спину и локоть. Я босыми ногами ступила на холодный пол. Мы медленно пошли к окну. Шаг за шагом. Будто по краю пропасти. За стеклом — раскалённое солнце, пальмы, ветер, пахнущий солью и пылью. Кусочек Мексики, дикой и беспощадной.

— Мы в Пуэрто-Вальярте? — спросила я.

— Да, — кивнул Андреа. — Здесь безопаснее всего.

Безопасность. Слово, потерявшее смысл в стране, где имя Del Iudas Negro шепчут только за закрытыми дверями. Где Иуда видит — Иуда даёт.

— Скоро мы уедем домой, — продолжил Андреа. — Ты, я и Терри.

— А где Тереза? — встревоженно спросила я.

— В гостинице... — его голос был странно глухим. — Она тоже приходит в себя.

Меня пронзила другая мысль:

— Нужно срочно позвонить маме! Дайте мне телефон! Пожалуйста!

— Эва, — Андреа снова мягко положил руки мне на плечи, — и об этом мы поговорим. С Сабриной всё в порядке. Но сейчас... она не сможет ответить.

— Она заболела?

— Немного... — он выдавил из себя вымученную улыбку. — Самое главное — ты не одна. Я рядом. И я обо всём позабочусь. Обо всех вас.

Его голос дрожал. И я увидела, как в его глазах блеснули слёзы. Как и в моих. Но я не знала, кого мы оплакивали. Я не знала, кого он оплакивает. Я знала только одно — прежней жизни больше нет.

Андреа обнял меня. Крепко, отчаянно. И тогда меня прорвало.

Я зарылась лицом в его грудь и зарыдала так, как плачет тот, кто наконец понял: боль — это всё, что осталось.

— Доченька... — шептал он, крепче прижимая меня. — Доченька, родная…

И вместе с моими слезами рушился весь мой старый мир.

Глава 76. Евангелина

Шесть месяцев спустя...

————

— Эва!.. Эвочка!.. Проснись!.. — услышала я сквозь сон мамин голос.

С усилием распахнула глаза, села на постели. Машинально зажгла ночник на прикроватной тумбе и потёрла лицо руками, пытаясь прийти в себя.

— Что случилось?.. — пробормотала я спросонья, мутным взглядом вглядываясь в маму, сидевшую на краю моей кровати.

— Ты снова кричала, — сдавленно сказала она.

Конечно, кричала… Последние полгода кошмары преследовали меня неотступно. Почти всегда я видела одно и то же: чёрные глаза, застывшие навечно, — глаза моего моего патрона, моего Иуды, моего возлюбленного. Моего Алехандро...

— Успокоительные, которые прописал тебе доктор, совсем не помогают? — тревожно спросила мама.

Я постаралась изобразить хоть какую-то улыбку, чтобы её не расстраивать:

— Помогают. Немного.

Лгала, конечно. Но делала это не для себя — для неё. Для мамы. Ей и так хватило боли.

Когда мы втроём вернулись из Пуэрто-Вальярте в Лос-Андрежелес, мама всё ещё была в коме. Только потом я узнала, через что ей пришлось пройти. Прогнозы были осторожные, местами совсем безнадёжные. Но она выжила. Сначала очнулась, потом начала медленно говорить, двигаться, вспоминать. День за днём восстанавливалась, а я старалась быть рядом каждую минуту. Путь был тяжёлым. И всё ещё оставался таким. Но по крайней мере маму не мучили ночные кошмары, как меня.

— Который сейчас час? — спросила я, пытаясь понять — утро или ещё глубокая ночь.

Плотно задёрнутые гардины, как советовал врач, едва пропускали свет, но между ними уже пробивалась тонкая полоска зари.

— Семь, — сказала мама. — Поспи ещё. Тебе ведь только к обеду к доктору.

— Не стоит. Пораньше поеду, погуляю немного, — решила я, осторожно спускаясь с постели.

Мама с тревогой наблюдала, как я иду к ванной. Мельком глянув в зеркало, я на секунду остановилась.

— Ты должна беречь себя, Эва, — услышала