Пятая зона пульса - Юля Артеева

Когда отпускаю их и делаю шаг назад, вижу, что пацан ревет. Нижняя губа жалостливо поджимается, ресницы слиплись, а под носом мокро. Я присаживаюсь перед ним на корточки и снова заключаю в объятия.

Бормочу:

— Привет, дружище, я скучал.

— Леша-а-а, — воет он мне в плечо.

— Все хорошо. Теперь все хорошо, малой. Я рядом.

Меня в голову бьет флешбэками, и я уверен, что его тоже. Мы оба вспоминаем, как страшно в мутной ледяной воде, как тяжело там ориентироваться и как разрываются легкие от недостатка кислорода.

В этот момент я вдруг понимаю Нику. Потому что если бы кто-то попытался сейчас отнять у меня этого мальчика, я бы вцепился обидчику в горло.

Подняв глаза, которые позорно подернуты слезами, я натыкаюсь взглядом на ту самую женщину в сером пальто. Замираю, не понимая толком, что она думает о том, что видит.

Проходит несколько секунд, прежде чем она наконец улыбается. Не радушно, не тепло, достаточно сухо, однако все же искренне.

Говорит ровно:

— Рада видеть искренние эмоции. Увидимся, видимо, со всеми вами. До свидания.

Проводив ее взглядом, я беру Никиту на руки, а он обхватывает меня руками и ногами.

Спрашиваю у Добронравовой:

— Я что-то сделал не так?

— Нет. Она просто… такая. По крайней мере мне так показалось. Не знаю…

Она трясет головой, смотрит вслед серому пальто, как будто женщина из опеки может развернуться и все же забрать ее брата.

— Идем, — бросаю хмуро, заражаясь этой тревогой.

Мне хотелось бы взять Нику за руку, но ее брат льнет ко мне, как котенок, и я делаю выбор в пользу ребенка. Как и тогда в реке.

У машины уже Добронравова возмущается, повысив голос:

— Ты оставил Толю одного?!

— Не лето же, — бормочу, — не сдох бы.

— С ума сошел?! Собак и детей нельзя оставлять в машине! Ты хотя бы слышал о том, сколько смертельных исходов, когда люди просто забывают о том, что…

Перебиваю:

— Понял. — Пока пытаюсь усадить Никиту на заднее сидение, отрывая его руки от себя, бубню отстраненно: — Больше ни один пес, ни один кот, и ни один наш ребенок не окажется в машине без присмотра.

Разгибаясь, ловлю взгляд Ники над крышей моей тачки. Она стоит у переднего пассажирского и смотрит на меня так, словно впервые видит.

Произносит медленно:

— Наш ребенок? Занятная оговорка.

— Это не оговорка, Ника, — хмыкаю. — Кинь Толика на заднее, пусть развлекают с Ником друг друга.

А когда занимаю свое место за рулем, продолжаю инструктировать:

— Следи, пожалуйста, чтоб этот тепленький Анатолий ко мне не лез, а то он носом мне под локоть тыркает. Никит, ты как?

— Нормально, — отвечает пацан с улыбкой, пока пес лижет его в щеку, смывая недавние слезы.

Я поворачиваюсь к Добронравовой и засекаю, как из одного ее глаза тоже срывается соленая капля, прочерчивая по щеке мокрую дорожку. Ника отворачивается, поспешно накрывает это место рукой, но уже поздно.

Обхватываю ее подбородок пальцами и разворачиваю нежное лицо к себе. Смотрю в глаза, стараюсь передать все, что чувствую, потому что слов подобрать при всем желании не смогу. Затем коротко и крепко целую в губы, вкладывая и в это простое движение всю силу своих эмоций.

Когда отстраняюсь, Добронравова бросает взгляд на брата. Он выходит каким-то виноватым и почти вороватым.

Мне это не нравится.

Тогда я оборачиваюсь назад и зову:

— Ник.

— А?

— Мы с твоей сестрой встречаемся.

— Леш! — восклицает она, тут же прикрывая рот ладонью.

Мальчишка тем временем отзывается серьезно:

— Я знаю.

Игнорируя Нику, я подаюсь к нему ближе, перегибаясь через спинку кресла. Сообщаю доверительно:

— Я ее очень люблю. Ты не против?

Сначала он отрицательно качает головой, потом отвлекается на собаку, гладит его по лбу, задумчиво трогает мягкое бархатное ухо.

Я жду.

И он наконец спрашивает тихо:

— А меня?

Мордашка сосредоточенная, брови чуть сдвинуты на переносице, а после всех событий, госпитализации и переживаний он выглядит осунувшимся и бледным. Знаете, говорят иногда, что сердце на части рвется? Это не аллегория. Это физическое ощущение, которое я испытываю, когда смотрю на этого пацана.

Откашлявшись, произношу максимально уверенно:

— Я очень тебя люблю, Никит. Горжусь тобой. И никогда не позволю никому тебя обидеть. Даже Нике. Если что — жалуйся! Я с ней поговорю.

Фыркнув, Ник смеется, а я тянусь и подцепляю костяшкой пальца его маленький вздернутый нос.

Уточняю:

— Значит, ты не против, чтобы я был с вами?

— Не против. — С преувеличенным вниманием снова наглаживает собаку, а потом, когда я уже сажусь за руль нормально, добавляет тихо: — Я тоже тебя люблю.

Я привожу обоих домой, Ника пристегивает Толику поводок, и мы все вместе выходим из машины. Пес, как это обычно бывает, с Добронравовой становится тише. Идет, виляет хвостом, изображает из себя примерного мальчика, и я усмехаюсь, закатив глаза.

Сам беру Никиту за руку, и он снова вцепляется в меня так крепко, что даже становится дискомфортно.

Дома Ника начинает сразу шустрить: разбирает вещи брата из больницы, запускает стирку, греет еду. Анатолий все это время таскается за ней хвостом, а мы с Ником садимся собирать набор конструктора, который я ему купил.

Сидим на полу, склонившись над инструкцией, подаем друг другу нужные детали. Я задаю пару вопросов, пытаясь ненавязчиво выяснить его состояние, но в основном обсуждаем только сам процесс сборки.

Мальчик оказался крепким, после заплыва в декабрьской воде он даже толком не заболел, а легкие оказались чистыми. Но вот что касается его души — там лечение потребуется гораздо более длительное.

— Пацаны, — зовет нас Добронравова, — идите ужинать.

Я поднимаю на нее взгляд от робота, которого мы еще не успели собрать, и залипаю на больших глазах, на своих любимых губах, на темных волосах, лежащих на плечах мягкими волнами.

Она треплет брата по голове, а когда он уносится в сторону кухни, остается ждать меня. Поднимаюсь не спеша и подхожу к ней тоже медленно. Кажется, в ближайшее время у нас будет очень мало моментов только для нас двоих. Но я выбрал это сам.

— Не о таких отношениях ты мечтал? — спрашивает тихо, поднимая ко мне лицо.

— Я о таких и не мечтал.

— Леш.

— Мы бежим сколько нужно, — напоминаю, притягивая ее к себе. — Выброси из головы дурные мысли, мне не нравится читать их на твоем лице.

— Ты правда готов пройти со мной все это?

— Конечно. Я всегда говорю, что думаю. Помнишь?

Последнее договариваю ей в