Возьми меня с собой - Нина Дж. Джонс

А потом произошел несчастный случай. Все стало еще хуже. Мать сказала мне, что меня пытались убить, и отвезла сюда, опасаясь, что из-за моих шрамов издёвки и насмешки станут еще хуже. По ночам отец выволакивал меня из постели, заставлял до потери пульса плавать в озере, а потом вытаскивал. Та детская площадка — это он заставил меня строить полосы препятствий, а потом бегать по ним часами до рвоты и потери сознания. Он думал, что из-за матери я стану слабаком, поэтому ему следует сделать меня сильным. Перед ним мать вела себя нормально, отец знал, что она нездорова, но не хотел этим заморачиваться, никто не хотел. У наших семей сложился определенный имидж, цели, и мы пятнали их безупречную репутацию. Без матери мне не разрешалось покидать эту территорию, заводить друзей. С возрастом моя речь улучшилась, но когда я наконец собрался выйти в люди, то был настолько ошеломлен внешним миром, что мне было легче вообще молчать, особенно когда дело касалось женщин. Я не хотел гребаной жалости. Не хотел, чтобы надо мной смеялись. Но в присутствии брата и матери я мог говорить почти нормально.

Когда отец умер, я понял, что по ночам могу ускользать из дома и быть таким, как все. Вот тогда-то все и началось. Вот тогда-то я и понял, что, когда я там, один, у меня появляется безграничная власть. Это было как наркотик, и под действием этого наркотика я становился кем-то другим. Я наблюдал за жизнью, которую упустил, за жизнью, которой у меня никогда не будет, потому что я не такой, как все, — факт, о котором мне каждый гребаный день напоминала моя дорогая мама.

Когда она умерла, я сорвался. Делал то, о чем писали в статьях, которые я тебе давал. Я перестал просто наблюдать и выслеживать. Я обрел свой голос. Он прятался в самых темных уголках моей души, где смешиваются ярость, власть и секс. Мне было пофиг, как ко мне отнесутся, потому что я был главным, и мое заикание исчезало. В домах, в которые я вламывался, у меня не было секретов, и вместе с этим бременем исчезало и давящее стеснение в горле, и тяжесть в языке. У этого всегда была причина: наблюдающий за мной отец, дети в школе, хранимые мной секреты, — что-то, словно какая-то невидимая рука, всегда душило меня, мешало дышать, говорить.

Ты сказала, что хочешь знать, Веспер. Теперь ты знаешь».

Я читаю записку, иногда по несколько раз перечитывая одну и ту же строчку; из-за переизбытка информации мне трудно воспринимать эту историю изоляции и гнева.

Я смотрю на Сэма, и хотя внешне ничего не изменилось, вижу его по-другому. Я злюсь на него и мне его жаль.

— Зачем ты пришел в мой дом? Знаю, ты за мной следил, но почему именно я? Остальных ты не похищал.

Вздохнув, Сэм снова записывает свой ответ.

«Потому что я увидел тебя с Джонни. И это заставило меня вспомнить, каково это — когда о тебе так заботятся. Вспомнить человека, которого я любил и ненавидел больше всего на свете. Но даже она не походила на тебя. Ты была идеальна. Ты была той, с кем я хотел бы жить. Той, о ком я мечтал».

— Но ты забрал меня у него. Понимаешь? Ты причинил боль маленькому мальчику, которого считал собой.

«Я не планировал тебя забирать. И никогда не был таким небрежным. Но из-за тебя я действую вопреки своему истинному я. Ты делаешь меня дураком».

— Что собирается делать твой брат?

«Он предоставил мне выбор. Сказал, что забудет то, что видел, если мы уедем из города».

Я усмехаюсь про себя.

— Я и сама собиралась это предложить, — говорю я, понимая, как нелепо это звучит. Я подсказываю своему похитителю, как сделать так, чтобы его никогда не нашли.

Сэм морщит лоб.

— Ну, просто, если бы мы захотели попробовать стать... нормальными, нам пришлось бы начать все сначала. Но я не знаю, Сэм. Честно говоря, я не знаю, что со мной. Ты должен понять, что со мной происходит. Говоря это, я чувствую себя идиоткой... но не думаю, что ты такой уж плохой. Мне известно, что ты сделал. Известно, какую боль ты причинил, но я вижу этого мальчика. Вижу, что внутри тебя все еще живет добрый человек...

Я начинаю всхлипывать, запутанный клубок эмоций терзает то, что осталось от моей души.

— Но как мне простить себя за то, что я в тебя влюбилась?

Нахмурившись от тревоги и замешательства, Сэм молча смотрит, как я плачу.

Наконец, он что-то записывает в своем блокноте.

«Единственный, кого ты должна ненавидеть, — это я».

Но я не могу. Я могу разозлиться. Временами могу возмутиться, но возненавидеть его я не в силах.

— Ты сказал, что заикаешься из-за секретов. Но теперь их нет. Я все знаю. И я не убегаю. Я уеду с тобой. Мне все равно, как ты говоришь. Тебе следовало бы это знать. И когда все уляжется, когда все позабудут мое лицо, мы сможем найти Джонни. Ты должен понять, что я ему нужна. Он — единственная часть моей прежней жизни, от которой я не могу отказаться.

Я жду ответа Сэма. Знаю, что это грандиозная авантюра — просить его о помощи в похищении Джонни. Знаю, как безумно это все звучит. Но я также знаю, что сейчас все по-другому. Я изменилась. И он тоже. И то, что когда-то казалось безумием, теперь кажется естественным ходом событий. Мы готовились создать семью. Это может стать той самой семьей. Сэм отводит глаза, в его отрешенном взгляде читаются противоречивые чувства. В конце концов, он задумчиво кивает.

Я с облегчением вздыхаю, но в глубине души знаю, что не смогу выкрасть Джонни. Я могу найти способ снова с ним увидеться, на расстоянии или тайно, но не смогу втянуть его в это безумие. Моя просьба помогла мне смириться с этим фактом. Я могу убедить себя в том, что оставила его не по своей воле. Иначе невозможно совместить мою любовь к Джонни и этот выбор.

В комнате воцаряется тишина. Я думаю о записке Сэма, о невидимой руке, сжимающей его горло, и меня охватывает отчаяние.

— Ты остановил свой выбор на мне, потому что увидел меня с Джонни, и потому что