Приват для Ректора, или Возраст имеет значение - Рика Лав

Это как сделка, которую никто не подписывал, но в которую все верят.

Моя девочка вложила в эту сделку четыре года жизни, свою молодость, каждую слезинку и свою чистоту и невинность, не физическую, но душевную, — она всё поставила на кон.

И теперь кассир в лице жизни говорит ей: «Извините, расчет не прошел».

И всё, никаких чудес нет. Дальше есть только то, что мы сделаем своими руками.

Герасимов сказал: «Это не конец, это начало другого пути». Легко говорить это, когда ты сидишь по ту сторону стола.

Но когда ты — мужчина, который должен найти свою женщину с погасшими глазами и подарить ей то, ради чего ей стоит жить дальше... слова перестают работать.

Я остановился, оглядываясь по сторонам. Леры нигде не было. Я прошёл мимо процедурных кабинетов, мимо регистратуры, заглянул в холл, кафетерий, — пусто. Сердце глухо ударяло где-то в горле, пока я методично прочёсывал этаж за этажом, и наконец, в боковом коридоре, который вёл к детской игровой зоне, я нашёл... её.

Лера сидела на полу в углу, забившись в пространство между стеной и большим фикусом в кадке, и обеими ладонями зажимала себе рот.

Её плечи тряслись, но из-под ладоней не вырывалось ни звука, только страшные в своем безмолвии рыдания, от которых всё её тело сотрясалось мелкой дрожью. Она пыталась сдержать крик, потому что не хотела, чтобы кто-то увидел её сломленной, моя нежная девочка, которая привыкла нести на себе всё.

Я быстро преодолел оставшееся расстояние и опустился перед ней на корточки.

— Лера...

Она вздрогнула, поднимая на меня покрасневшие глаза. У меня сжало грудную клетку до глухих ударов опостылевшего сердца.

— Это я виновата, — прошептала Лера, слова рвались с её искусанных губ вместе с судорожными всхлипами. — Я должна была лучше стараться... я должна была найти другого врача... всё, что получил Миша тогда — это экстренная хирургия... и я думала, что этого хватит...

— Тш-ш-ш, — я обхватил её мокрые щеки ладонями. — Ну-ну, моя девочка. Ты сделала всё, что могла. Ты была одна с младенцем на руках, без денег, без помощи, с мужем, который тебя бросил и предал. Ты выживала каждый день. Ты отдала сыну всю себя — всю, без остатка. И то, что ты сейчас здесь — уже подвиг. Ты ни в чём не виновата. Слышишь меня, моя хорошая? Ни в чём, девочка.

Она мотала головой, слёзы текли по щекам, орошая мои пальцы. Но я не отпускал её лица, не давая отвернуться и спрятаться, хотя она все больше скукоживалась, словно котенок желая забиться в нору.

— Я должна была... я должна была...

Я сжал зубы, склонился и прижался лбом к ее лбу:

— Ты пошла к тому, кого тебе рекомендовали, рекомендовал врач, — жестко перебил её. — Ты не нейрохирург, Лера. Ты не могла знать, что Романов — шарлатан. Ты сделала единственное, что могла: доверилась специалисту, а он тебя обманул. Это не твоя вина. Это его вина, мы накажем его. И это вина того, кто даже не проснулся, когда его сын умирал под стремянкой. Ты — не виновата ни в чем.

Она замолчала, всё ещё всхлипывая, но уже не пытаясь возражать. Я вытер пальцами её слёзы и поцеловал в лоб.

— А теперь, — я приобнял её за талию, помогая встать, но продолжая придерживать, — встань, девочка. Я хочу тебе кое-что показать.

Она пошатывалась, ноги не держали её, и я подхватил её на руки и понёс по коридору к детской игровой. Лера не сопротивлялась, только уткнулась лицом мне в плечо и дышала часто и прерывисто, а её слёзы пропитывали ткань моей рубашки.

Игровая зона была отделена от коридора панорамным окном, большим, от пола до потолка. Я опустил Леру на пол прямо перед этим окном и развернул лицом к стеклу. Она замерла и протянула руку, прижимая ладонь к прозрачной поверхности.

Я видел то же, что видела она.

Миша сидел в своём кресле-коляске, а рядом с ним расположилась девочка лет шести с яркими косичками с протезом на одной ноге. Они играли в настольную игру, что-то с фишками и карточками, и Миша только что выиграл раунд.

Он смеялся, запрокинув голову, его щёки раскраснелись, а руки взлетели в победном жесте. Девочка тоже смеялась, ничуть не обиженная проигрышем, и потянулась к нему, чтобы дать «пять».

Мальчик, который прошёл через ад, через боль, страх, безразличие и предательство родного отца, сейчас улыбался и был счастлив просто потому, что выиграл в настольную игру у новой подружки.

— Посмотри на него, жаным, — я стоял за спиной Леры, положив ладони ей на плечи, прижимаясь щекой к её щеке. — Посмотри, Лера. У тебя замечательный мальчик. Наш мальчик. Он смеётся, он улыбается, он не сдаётся ни на минуту. Он увлекается роботами и космосом, обожает динозавров и хочет стать астронавтом, когда вырастет. Он восклицает каждый раз, когда я вхожу в комнату: «папа Вадим!». И он счастлив, что ты — его мама, он любит тебя безусловной любовью. Ты подарила ему это счастье и эту силу улыбаться, ты вырастила его таким светлым. Никто другой. Только ты.

Лера всхлипнула, ее ладошка на стекле сжалась в кулак, но она не отводила взгляда от сына.

А я опустился перед ней на колени и взял её ладонь в свою. Мне нужно было, чтобы она услышала каждое моё слово и чтобы каждое моё слово стало нашей новой правдой.

— Я не могу пообещать тебе, что Миша встанет и пойдёт, — я смотрел на неё снизу вверх, переместив ладони на бедра. — Я не Бог, чтобы творить чудеса. Но я клянусь тебе, что я сделаю всё, что возможно из того, что ему доступно. Лучшие врачи — будут. Лучшая реабилитация — будет. Любое оборудование, любые методики, любые клинические испытания, которые дают хотя бы один процент надежды — всё будет. И я обещаю, что этот мальчик вырастет, зная, что у него есть отец, который никогда его не бросит, и мать, которая отдала за него душу. И он будет счастлив, Лера! Не потому, что он когда-нибудь пойдёт, хотя я буду верить в это до последнего, а потому, что его любят.

Я уткнулся лбом в ее живот, прижимая свою женщину к себе.

— Мин сине яратам, жаным, — прошептал я и повторил на русском: — Я люблю тебя, душа моя. И я клянусь тебе нашим сыном, который играет сейчас за этим стеклом: я никогда не