Приват для Ректора, или Возраст имеет значение - Рика Лав

Она смотрела на меня полными слез глазами, в которых, я возблагодарил небеса, зажегся слабый огонёк нового свет, что я так долго искал.

Вера. Вера в то, что вместе мы справимся. Что даже самая тёмная правда не способная разрушить нас.

— Я люблю тебя, — прошептала Лера. — Люблю...

Бессилие — вот как называется это чувство.

Оно тупой иглой проросло где-то под сердцем. Я — мужчина, меня растили так, что я могу решить любую проблему: достать деньги, договориться с людьми, пробить стены, сделать всё, ради семьи.

Я думал, что любовь — это суперсила, которой можно оплатить любое чудо. Но Лера только что обрела слабый огонек света в пепле своего взгляда, и, смотря на неё, я впервые в жизни понял: я не всесилен.

Я не могу отменить ту секунду четыре года назад, когда всё пошло не так. Я могу только любить мою женщину и моего сына на руинах этого диагноза.

Наверное... стать мужчиной — это принять свою беспомощность и всё равно оставаться опорой для своей семьи.

Я выдохнул, понимая взгляд на любимую, и мы стояли так еще долго.

Перед окном, за которым был наш сын.

Там, за стеклом, смеялось наше «зачем» — маленький мальчик, ради которого мы пройдем этот новый путь, не сворачивая, не сдаваясь, не теряя друг друга.

Мы, двое людей, связанных невидимой красной нитью, которая вела нас сюда через ложь, надежду, отчаяние и правду — чтобы в итоге привести к единственно верному пункту назначения: друг к другу .

Глава 32. Счет за жизнь

Лера

Коридор, ведущий обратно к кабинету Герасимова, казался бесконечным.

Я шла, вцепившись в ладонь Вадима. Мы миновали процедурные, регистратуру.

Профессор ждал нас, стоя у стола и перебирая какие-то распечатки. При нашем появлении он поднял голову и без лишних церемоний указал на стулья, которые мы покинули, казалось, вечность назад. Я опустилась на сиденье, и Вадим занял место рядом, не выпуская моей руки.

Миша никогда не сможет ходить.

Предложение из шести слов весило столько, что казалось, должно было перевернуть что-нибудь в пространстве — опрокинуть стаканы, сдвинуть стулья.

Но ничего не перевернулось. Только я вошла обратно в этот кабинет другим человеком.

Правда — странная вещь.

Пока ее нет, можно верить во что угодно. Пока Романов говорил мне три года про динамику и восстановление, в голове жила картинка: вот Миша, ему десять, он идёт по двору, неровно, может быть, с тростью, но идёт.

Картинка была нечёткой, как фото из плохой камеры, но она была, и я каждый вечер немного подкармливала её надеждой и молитвами.

Теперь её не было. Вместо неё — пустое место, которое ещё не знало, чем заполниться.

— Валерия, — Герасимов придвинул ко мне стаканчик с несколькими каплями на дне. — Это растительное успокоительное, если хотите.

Я покачала головой и подняла взгляд.

— Тогда перейдём к тому, что мы можем сделать, — произнёс он и пододвинул ко мне другой пластиковый стаканчик с обычной водой.

Я благодарно кивнула, принимая его, но не делая ни глотка.

— Я подготовил предварительный план реабилитации, — профессор раскрыл перед нами тонкую папку с логотипом клиники, но я слышала его словно сквозь толщу воды.

Он перечислял исследования и программы, фамилии одна известнее другой. И с каждой новой фамилией моё сердце ухало в желудок, потому что я понимала: такие люди не работают бесплатно и даже умеренно, такие вещи не покрываются страховкой, и всё это стоит денег, которых у меня никогда не было и, как я думала, не будет.

— Стоимость консилиума, — Герасимов перевернул страницу и провёл пальцем по строке, — плюс наш первый этап Диффузионно-тензорная томография, ещё около двадцати пяти. Это первый этап, Валерия. Дальше, в зависимости от результатов, мы будем формировать программу, которая может включать механотерапию, функциональную электростимуляцию, возможно, нейрохирургическую коррекцию...

Цифры повисли в воздухе, как приговор, и перед глазами поплыли недавние картинки: я, стоящая за кассой круглосуточного магазина; я, с тяжёлой сумкой через плечо, разносящая заказы по обледенелым улицам; я, на сцене клуба, сжимающая шест и считающая купюры, которые нужно отдать за следующий сеанс ЛФК.

Все эти годы я собирала по крупицам, экономила на себе, штопала колготки и покупала самые дешёвые продукты, чтобы оплатить жалкие крохи реабилитации, а теперь передо мной суммы, от которых хотелось истерично рассмеяться.

Потому что профессор назвал стоимость консилиума.

Я услышала эту цифру и ощутила что-то похожее на то, как если бы из-под ног внезапно убрали ступеньку. Не больно, просто пустота там, где только что была опора.

— Подождите, — вырвалось у меня. — Повторите, пожалуйста. Это сколько?

Герасимов повторил.

Четыреста двадцать тысяч... Только консилиум...

— Нет, нет... Нет, Вадим, — я схватила невозмутимого Вадима за руку и развернулась к нему. — Нет, подожди! Вадим, есть фонды! Я знаю несколько, есть ещё региональные программы, я читала про субсидии! И по ОМС тоже можно на очередь, да, она долгая, но это же реально, это работает! Я напишу во все фонды сразу, я готова ехать куда угодно, я...

— Лера.

— Подожди, я не закончила! Можно начать с одного этапа, только с вот того обследования, посмотреть результаты и дальше. Я уже думала про работу в колл-центре, там где Ирина, можно на удалёнке, и ещё есть юридические фирмы, где нужны помощники без диплома, диплом я отложу, я...

— Лера. — Он произнёс это так, что я замолчала.

Вадим поднял мой подбородок.

— Слушай меня, девочка, — затем его ладонь легла на мою щёку, заставляя замолчать. — Места в фондах, очереди по субсидиям... Они существуют для семей, у которых нет других возможностей. Для детей, у которых нет никого, кто мог бы помочь иначе. Занять такое место, когда у нас есть выбор — значит отнять его у другого ребёнка, которому оно нужно больше. Я этого делать не стану, — его прищуренные глаза смотрели прямо в мои.

— Но как... — я запнулась, потому что вопрос звучал неловко, но не задать его было невозможно.

Я замотала головой, всё ещё не в силах осознать, откуда у «простого ректора» такие деньги. Конечно, я понимала, что он обеспечен: квартира в элитном доме, дорогая машина, запонки, рестораны, в которые он водил нас с Мишей, не спрашивая цен.

Но в моей картине мира это означало стабильный высокий доход, а не возможность без раздумий выкладывать суммы, сопоставимые с годовым бюджетом целой семьи.

— Вадим, я не понимаю... откуда? Ты ректор, у тебя хорошая зарплата, но больше четырехсот тысяч