Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Эта и без того противоречивая историографическая ситуация еще более осложнилась, после того как Г. Г. Литаврин напомнил, что пребывание Ольги в Царьграде, описанное в De cerim. II, 15, отнюдь не обязательно датировать 957 г., и попытался обосновать другую дату — 946 г. Для тех историков, которые считали, что Ольга прибыла в Царьград уже крещеной, присоединение к датировке Г. Г. Литаврина означало необходимость отодвинуть крещение киевской княгини на 945 — весну 946 г. (Muller L., 1987, s. 78-80) или даже на конец княжения Игоря (idem, 1988, s. 793), а летописную датировку признать произвольной (idem, 1988, s. 789-791). Такой поворот вызывает неизбежные вопросы, независимо от того, насколько основателен сам по себе пересмотр отношения к летописной дате, вызванный гипотезой Г. Г. Литаврина. Главным методическим достоинством и мотивом схемы, согласно которой в Константинополь Ольга прибыла христианкой (назовем ее для краткости схемой Г. А. Острогорского), была возможность согласовать данные древнерусских и греческих источников; если изъять из нее этот стержень, то она утратит всю свою привлекательность. За признание датировки 946 г. приходится теперь платить не только отрицанием всех свидетельств, что княгиня крестилась именно в Царьграде, но и отказом от 6453 г. древнерусских источников — цена, конечно же, непомерно завышенная. Разумеется, показания трактата «О церемониях византийского двора» имеют преимущественное значение по сравнению с другими источниками, но из этих показаний, к сожалению, невозможно сделать однозначного вывода о том, была ли Ольга в момент приемов во дворце уже крещеной или нет.
В самом деле, кроме наличия в русской делегации священника, в пользу того, что император принимал архонтиссу-христианку, был выдвинут только один аргумент. А. Поппэ (Poppe, 1992, р. 272-273 и not. 11) напомнил, что во время обеда 9 сентября Ольга «по уставу» (κατα τον τύπον) сидела вместе с двумя высшими придворными дамами — зостами-патрикиями за одним столом (Philoth. Klet., p. 135.27 28, 137.1-6; Ostrogorsky, 1974, s. 49; Литаврин, 1981, с. 45, примеч. 96) с императрицей и ее невесткой (Const. De cerim. II, 15, p. 597.2-5: ҅η αρχόντισσα ... εκαθέσθη τo αποκοπτoν μετα των ζωστων). Это, по мнению польского историка, может означать только одно: киевская княгиня была удостоена звания зосты-патрикии («препоясанной зосты») по случаю своего крещения и вступления в византийскую идеальную «семью государей» (см. об этой политической теории: Ostrogorsky, 1973, s. 119-141; Dölger, 1953b, s. 34-69), как звание патрикиев получили, согласно Скилице, после крещения венгерские архонты Вулчу и Дьюла. Это заключение кажется убедительным; однако тот факт, что Ольга удостоилась необычной чести восседать рядом с зостами был, естественно, замечен и раньше, причем оценку ему давали совсем иную. Так, Г. А. Острогорский, который уделил достаточно много внимания интерпретации этого фрагмента главы II, 15, усматривал здесь всего лишь свидетельство высокого дипломатического уровня приема правительницы Древнерусского государства: «у нас нет оснований предполагать, что Ольга официально получила чин зосты», — специально оговаривался историк (Ostrogorsky, 1974, s. 50), осмотрительно не включая сюжет с зостами в число аргументов в пользу своей точки зрения на проблему крещения Ольги. Что же касается «священника Григория», то ведь в многочисленной русской делегации, как допускает и А. Поппэ, могли быть и другие христиане, помимо Ольги. По месту, которое священник занимает в перечислении членов русской делегации, невозможно решить, принадлежал ли он к сопровождению собственно княгини или входил в «обслуживающий персонал» делегации в целом: в первом случае он назван вне группы родственников Ольги и ее «свиты» (οι ίδιοι αυτης) после «послов» и «гостей» (купцов) (οι αποκρισιάριοι, οι πραγματευταί), рядом с переводчиками (οι ҅ερμενευταί), а во втором, напротив, — между «анепсием» (племянником?) княгини и женской частью свиты (αι ίδιαι αυτης).
В то же время нельзя согласиться и с теми исследователями, которые убеждены, будто данных De cerim. II, 15 достаточно для вывода о том, что в ходе приемов в императорском дворце киевская княгиня была еще язычницей. Главный аргумент один: в обряднике Ольга выступает под своим языческим именем (’Έλγα), тогда как в предположении, что она была уже крещена, в протокольном документе типа описания дипломатического приема следовало бы ожидать употребления «официального» христианского имени «Елена» (Laehr, 1931, s. 104; Литаврин, 1986б, с. 52-54; Obolensky, 1990, p. 151). Оппоненты, на наш взгляд, всегда недооценивали этот довод, ограничиваясь возражением, что ведь и после крещения Ольга как в древнерусских, так и в греческих (Скилица) источниках продолжала именоваться преимущественно своим прежним княжеским именем, что было обычным и в других аналогичных случаях — например, в отношении болгарского хана Бориса-Михаила (Ostrogorsky, 1974, s. 41, Anm. 23; Poppe, 1992, p. 272 и not. 9; и др.). Однако в столь общей форме это возражение, пусть и верное само по себе, бьет мимо цели, так как не делает различия между источниками нарративного характера (летописями, хрониками и т. п.) и источниками, так или иначе отражающими практику официального именования. Послы Ольги, представляясь Оттону I, как мы помним, называли ее Еленой; точно так же под своим крещальным именем «Димитрий» выступал в 1075 г. в переговорах с германским королем Генрихом IV (1056—1106) изгнанный из Руси киевский князь Изяслав Ярославич (1054—1078, с перерывами) («Ruzenorum rex Demetrius nomine»: Lamp., а. 1075, p. 202). Тот же Борис-Михаил, по справедливому замечанию Г. Г. Литаврина (1986б, с. 53), в дипломатической переписке с патриархом Фотием (858—867, 877—886) или с римскими папами Николаем I (858— 867) и Иоанном VIII (872—882) называется только Михаилом; это же имя фигурирует и на его печатях.
Другое дело, что сам объем сферы официально-протокольной не всегда
