Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

28 июня 1918 года Совнарком национализировал множество акционерных промышленных предприятий. Ранее почти 300 предприятий стали подконтрольны государству. Ирония заключалась в том, что этим шагом правительство наконец осуществило то, что многие рабочие требовали задолго до прихода к власти большевиков. Однако в данный момент с помощью национализации нужно было укрепить положение партии, а не рабочих. К 1 июля многие рабочие в России были готовы выступить против нового правительства. Сильвана Малле, итальянский историк экономики, утверждала, что решение большевиков о национализации промышленных предприятий имело политическую подоплеку. Оно было связано с требованием Берлина, чтобы немецкие владельцы российских компаний, национализированных до 1 июля, могли получить компенсацию за счет немецких выкупных фондов[1285]. Однако в напряженной атмосфере апреля — июля местными советами и совнархозами было национализировано вдвое больше предприятий, чем по декрету от 28 июня[1286]. Спустя несколько недель также было официально национализировано жилье. Причем это мероприятие проходило под лозунгом «Дворцы — рабочим, подвалы — буржуям!»[1287].

Провести массовую политическую забастовку собирались 2 июля 1918 года. Как и в 1905 году, предполагалось осуществить остановку движения на железных дорогах. Газета «Дело народа» и другие оппозиционные издания призывали рабочих протестовать против репрессий и предложили бастующим актуальные лозунги: «Долой произвол!», «Долой насилие!», «Да здравствует Учредительное собрание и революционная Россия!», «Дайте хлеб и труд!». Кроме того, мощные антибольшевистские настроения отразились и в резолюциях, принятых Собранием уполномоченных и на других митингах железнодорожников и промышленных рабочих. Резолюции призывали к борьбе:

Люди мрут на улице с голода, гибнут маленькие дети, а нам увеличивают паек, хотя фабричные рабочие и без того имеют добавочную порцию. Советская власть предлагает взятку рабочему классу, которая вызывает к нему вражду других слоев народа… Мы вновь указываем рабочему классу, что вне восстановления нет борьбы с голодом… Мы, рабочие, должны вновь стать передовым отрядом в борьбе за народовластие в лице всенародного Учредительного собрания. Только в этой борьбе можно сплотить силы русского народа и отстоять завоевания революции.

Политические лидеры понимали, что рабочий класс не будет мириться со своим положением. «С нами или без нас, — утверждали они, — а рабочие все равно не станут спокойно ожидать голодной смерти и будут выступать самостоятельно»[1288]. Петроградским делегатам, отправленным в Москву на Собрание уполномоченных 29 июня 1918 года, накануне запланированной всеобщей забастовки, было поручено говорить: «Заводы пустынны. Нет хлеба… кровь течет по всей стране. Черные дела творятся. Наше имя вызывает презрение и проклятья… Власть против народа, власть, принесшая нам только муки и бесчестье. Наша жизнь стала невыносимой…»[1289]

Неудивительно, что Ленин и большевистское правительство были намерены любой ценой расправиться с этим сопротивлением. Голоса, говорящие о нужде, были объявлены хором контрреволюции. Диктатуре приходилось брать на вооружение еще более решительные методы.

И снова «Революция в опасности!»

На протяжении нескольких недель в конце июня — начале июля 1918 года меньшевистские и эсеровские газеты постоянно публиковали требования протестующих. Вполне понятно, почему мемуаристы и историки воспринимали события тех дней как свидетельство мощной политической оппозиции советскому режиму со стороны рабочих и «домохозяек», как некоторые либеральные историки называли женщин-активистов, и почему меньшевик Г. Я. Аронсон, один из очевидцев тех событий, был убежден, что в июне 1918 года «идейная оппозиция… взяла верх»[1290]. Протестующие добивались нового созыва Учредительного собрания. Они требовали создания независимых профсоюзов, прекращения стрельбы и самосудов, и гражданских свобод, обещанных в 1917 году. Скорее всего, в этой ситуации такие коллективные классовые ярлыки, как «рабочие» и «крестьяне», а также, возможно, «буржуазия», лишились той политической нагрузки, которую они имели год назад, в какой бы мере вокруг них по-прежнему ни выстраивалась большевистская идеология и официальный советский дискурс. Дефицит и потери теперь были всеобщим печальным уделом, особенно в городах. Возможно, то же самое было верно с гендерной точки зрения и в том, что касалось надежд на эмансипацию, порожденных свержением царизма. Активисты нового режима, как, например, А. М. Коллонтай, выдвигали женские права на передний план. Во многих провинциальных городах и селах все так же громко звучал голос солдаток. Дореволюционные законы о браке и другие репрессивные практики подверглись радикальным изменениям, за которые в первую очередь ратовали прогрессивные интеллигентки. Тем не менее традиционное тяжелое бремя и личный риск, которому подвергались женщины на рабочем месте на фабриках и заводах в городах и деревнях, наверняка усилились, как бы трудно ни было измерить эти факторы.

Очевидно, что многие, еще недавно участвовавшие в демонстрациях против Временного правительства, не отождествляли себя со все более репрессивным большевистским режимом. 1 июня 1918 года влиятельная газета «Воля и думы железнодорожника» заявила, что диктатура пролетариата «как единоличная власть, отвечающая завоеваниям революции, возбуждала тех, кто являлся самыми опасными союзниками наших врагов»[1291]. Схожие заявления можно было найти и в газете «Знамя труда», и в других изданиях, ориентированных на рабочих[1292]. Требование протестующих созвать новое Учредительное собрание вовсе не свидетельствовало о распространенности мнения, что демократическому режиму будет проще решить проблемы страны и тем более покончить с разгулом насилия, который несли с собой многие демобилизованные солдаты, покинувшие ряды армии. За годы войны Россия дошла до физического и эмоционального истощения. Люди были в постоянном напряжении от разного рода потерь и неурядиц, от разрухи, которая их окружала, где бы они ни оказались — в городах или в деревнях. Военный капитализм в 1917 году потерпел крах, и отовсюду зазвучали голоса тех, кто выступал за сильный диктаторский режим той или иной ориентации. Теперь же большевики обладали всей полнотой власти, но они были не в состоянии произвести продукты питания и товары первой необходимости, обеспечить их адекватное распределение или хотя бы не допустить прекращения работы национализированных заводов. Многие участники новой волны протестов наверняка выступали не за политические структуры демократического социализма наподобие тех, которые поддерживало меньшевистское Собрание уполномоченных, а за сильный социалистический режим, способный справиться с последствиями дефицита и нужды, восстановить общественный порядок, не прибегая к чрезвычайным мерам. Они хотели пресечь произвол властей и избавить людей от новых тревог и социальных неурядиц.

Все это, однако, не имело никакого значения для Ленина и правительства большевиков. Желая исправить сложившееся положение, они выдвинули лозунг «Революция в опасности!». Он означал, что в опасности были не революционные завоевания, в опасности была власть большевиков. На V Всероссийском съезде советов, открывшемся в начале июля 1918 года в Большом театре, 5353 делегата от левых эсеров открыто заявили о недоверии большевистскому режиму. 6 июля 1918 года два левых эсера Н. А. Андреев и Я. Г. Блюмкин по мандатам ЧК прошли в