Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг
Между тем возрастали как число мешочников и мешочниц, так и масштабы процветающей подпольной торговли, которой они занимались в сговоре с железнодорожниками. В рассказе «Соль», включенном в сборник «Конармия», великий писатель И. Э. Бабель описал, как одна «несознательная» женщина с ребенком ехала в поезде с красноармейцами:
Была тихая, славная ночка семь ден тому назад, когда наш заслуженный поезд Конармии остановился там, груженый бойцами… остановка для общего дела вышла громадная по случаю того, что мешочники, эти злые враги, среди которых находилась также несметная сила женского полу, нахальным образом поступали с железнодорожной властью. Безбоязненно ухватились они за поручни, эти злые враги, на рысях пробегали по железным крышам, коловоротили, мутили, и в каждых руках фигурировала небезызвестная соль, доходя до пяти пудов в мешке. Но недолго длилось торжество капитала мешочников. Инициатива бойцов, повылазивших из вагона, дала возможность поруганной власти железнодорожников вздохнуть грудью. Один только женский пол со своими торбами остался в окрестностях. Имея сожаление, бойцы которых женщин посадили по теплушкам, а которых не посадили…
— Пускай ее, — кричат ребята, — опосля нас она и мужа не захочет…
И задрожав всем корпусом, я… подхожу до нее и беру у ней с рук дите и рву с него пеленки и тряпье и вижу по-за пеленками добрый пудовик соли.
— Вот антиресное дите, товарищи, которое титек не просит, на подол не мочится и людей со сна не беспокоит…
— Простите, любезные казачки, — встревает женщина в наш разговор очень хладнокровно, — не я обманула, лихо мое обмануло… Я соли своей решилась, я правды не боюсь. Вы за Расею не думаете, вы жидов Ленина и Троцкого спасаете…
И я… выбросил эту гражданку на ходу под откос… И сняв со стенки верного винта, я смыл этот позор с лица трудовой земли и республики[1319].
Гражданская война в России, по удачному выражению Аарона Ретиша, обернулась «длительной голодовкой»[1320]. Чтобы понять, как в этих условиях существовали люди, нет смысла обращаться к статистике. В Европейской России кризис усугубили засуха и неурожай 1919–1920 годов, наряду с сопутствовавшей борьбой за продовольствие. В 1920 году весенние посевы в некоторых местах были погублены заморозками. Полтавскую губернию одолевали болезни, засуха и «долгие месяцы голода». Один местный житель писал в дневнике, что голод 1891–1892 годов по сравнению с этими бедствиями казался «шуткой». В одной из волостей Вятской губернии производство зерна в 1921 году, возможно, составляло менее 8 % от объемов урожая 1916 года[1321].
Впрочем, всеобщий голод поразил губернию лишь в конце 1920–1921 году. Но и 1919 год уже был «голым годом», временем ужасного голода, лишений и тревог на большей части Советской России. Еще один великий писатель, Б. А. Пильняк, вскоре после этого писал: «И газеты из губернии на коричневой бумаге, и газеты из Москвы на синей бумаге из опилков, — были наполнены горечью и смятением. Не было хлеба. Не было железа. Были голод, смерть, ложь, жуть и ужас, — шел девятнадцатый год»[1322].
Укрывательство как норма
Разумеется, в эти ужасные месяцы 1919–1920 годов провинциальные города тоже были затронуты дефицитом, хотя по-разному и в разной степени. Как и прежде, промышленные города и бывшие торговые центры за пределами хлебопроизводящих районов снабжались необходимыми товарами главным образом по железным дорогам и речным транспортом. Что касается населенных пунктов в глубинке, там положение зависело от ситуации в деревне и, в некоторой степени, от властей, ответственных за снабжение. Летние волнения в Петрограде, Московском регионе, Туле, Сормове и других промышленных центрах беспокоили большевистских вождей в той же и даже в большей степени, чем борьба в деревне. Летом 1919 года, этим пятым летом тревог и нестабильности с начала мировой войны, С. В. Косиор, В. П. Ногин и другие руководители Совнархоза стали замечать «перелом в настроении рабочего класса». Их интересовало только обеспечение их «реальных потребностей», поскольку большевистский режим явно оказался неспособен исправить положение[1323]. Как докладывал из Воронежа политкомиссар Б. И. Бровер, распространение контрреволюционных листовок в городе имело «хронический характер»[1324]. Легитимность режима оказалась непосредственно связана со снабжением продовольствием.
Однако стоявшие перед властями проблемы касались не одной только продовольственной безопасности. Существованию рабочих по-прежнему угрожала нехватка топлива, производственных материалов и прочих товаров первой необходимости, равно как и отсутствие средств для продолжения производства и выплаты зарплаты. Москва столкнулась с необходимостью более жестко контролировать большие и малые города, особенно те, которые грозило охватить или уже охватило недовольство. Эту задачу были призваны решить дальнейшая мобилизация ЧК и красный террор, развязанный в начале сентября 1918 года. Многочисленные рьяные чекисты, отправленные в провинцию, охотились за местными меньшевиками и манипулировали выборами в местные советы, чтобы тем или иным образом добиться желаемого. С одной стороны, агенты ЧК не могли эффективно работать без содействия местных властей. С другой стороны, препятствием для этого содействия было поведение самих чекистов. Вместе с тем некоторые из них докладывали из глубинки, что их действия против кулаков и прочих врагов власти явно подталкивают крестьян-бедняков и местные крестьянские советы к своему собственному «экономическому бандитизму»: к конфискации уже реквизированных запасов и к различным проявлениям произвола. «Бедняцкие комячейки и волисполкомы, — сообщалось в одном докладе, — неизбежно превращаются в своего рода комбеды. В предыдущий период борьба бедноты с кулачеством проходила организованно и под нашим руководством, а именно, беднота входила в
