Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

насилием и личными травмами еще не были в достаточной мере освещены исследователями. Нам уже давно известно о последствиях снарядного шока (или «шока от артобстрелов»), явно испытанного, по крайней мере, частью солдат, возвращавшихся с фронта, судя по официальным (хотя, несомненно, неполным) сведениям. По этим данным, тот или иной психиатрический диагноз был поставлен примерно в 45 тыс. случаев в 1914–1915 годах и в 53 тыс. случаев — в 1916 году. С января по ноябрь 1917 года были диагностированы еще 29 тыс. случаев. Причем 4100 из них только в одном сентябре[1368]. Эти данные не учитывают куда более распространенные травмы, связанные с насильственными перемещениями, изнасилованиями, конфискациями имущества и случайными злодеяниями, которым подвергались многие представители населения в целом, включая детей, особенно (но не только) в прифронтовой зоне. Также остались незафиксированными ужасающие испытания, выпавшие на долю примерно 5 млн раненых, лишь около половины из которых, по официальным сведениям, получало какой-либо уход в военно-полевых госпиталях, или опыт, полученный 3,6 млн русских военнопленных, тысячам из которых после 1918 года удалось избежать голода и тревог немецких и австрийских лагерей лишь для того, чтобы снова столкнуться с этими лишениями в родных селах[1369].

Мы можем предположить, что у голодных крестьян, мешочников и мешочниц, беженцев, жертв насилия, беспризорных детей, видевших, как убивали их родителей, уволенных рабочих, превратившихся в нищих, и целого слоя тех, кто вследствие своего «буржуазного» социального происхождения отныне был причислен к «классовым врагам», полученный опыт преодолел психологическую защиту, которая обычно позволяет справиться со стрессом даже в условиях сильнейших лишений. Осенью 1917 года беспрецедентное количество возбужденных, голодных, а в некоторых случаях и травмированных ветеранов военных действий вернулось в общество, расколотое материальными и эмоциональными последствиями дефицита и теперь в политическом плане пытавшееся использовать понесенные Россией исключительно большие потери для достижения новых революционных целей. К этому необходимо добавить огромное число тех, кто в 1919–1920 годах дезертировал уже из Красной армии и, как мы увидим, из мертворожденных трудовых армий. Даже не проводя дальнейших исследований, можно сделать более чем правдоподобный вывод, что существенное число тех, кто прошел живым сквозь бурные годы Гражданской войны, стало жертвой тех или иных травм, изменяющих сознание, наподобие снарядного шока.

Более того, после становления в 1990-х годах нейропсихологии в качестве отдельной научной дисциплины мы в состоянии получить некоторое представление о том, в чем могли заключаться эти изменения сознания. Прорывы в технике визуализации позволили выделить конкретные отделы мозга, подвергающиеся изменениям под воздействием травм, и обозначить виды поведения, вызванные этими изменениями. Как мы теперь понимаем, в дополнение к чувству стыда или вины, которое нередко не позволяет солдатам рассказывать о том, что они видели или делали, образы и звуки могут стимулировать ту часть мозга, которая производит защитные гормоны, порождающие инстинктивную реакцию на угрозу даже в отсутствие этой угрозы. В 2014 году американский нейропсихиатр Бессел ван дер Колк в книге «Тело помнит все» писал:

Травма приводит к фундаментальной перестройке механизмов управления восприятием нашего разума и мозга. Она меняет не только мыслительный процесс и сами мысли, но и способность мыслить. Мы обнаружили, что огромное значение имеет помощь жертвам в выборе нужных слов для описания случившегося, однако чаще всего этого оказывается недостаточно. Сам факт пересказа истории не может изменить автоматические физические и гормональные реакции организма, который продолжает находиться в состоянии повышенной бдительности, будучи постоянно готовым пережить в любой момент нападение или насилие. Чтобы произошли реальные изменения, тело должно понять, что опасность миновала, и научиться жить в реалиях настоящего[1370].

Американский психиатр и психоаналитик, специалист по травмам Дори Лауб, профессор Йельского университета, утверждал, что для вербализации рассказа, который невозможно в полной мере отразить в мыслях, памяти или речи, никогда не хватает слов или слуха. Во многих случаях «невозможность рассказать» препятствует самому стремлению каким-то образом поведать о «произошедшем». Одним из токсичных следствий может служить попытка выразить себя в насилии[1371].

Эти новые представления о травмах дают интересные ключи к объяснению некоторых видов поведения при посттравматическом стрессе. Например, рефлексивное побуждение вернуться оттуда, где человек испытывает сильный стресс, туда, где он привык к безопасности, позволяет объяснить, почему в эти годы десятки тысяч солдат хотя бы ненадолго бросали свои позиции, чтобы вернуться домой и «позаботиться о своих семьях», как это называли военные цензоры. Как показывают исследования, с точки зрения травмы такое «безопасное» место, как дом (или относительный комфорт своего «гнезда»), необходимо для того, чтобы справиться с невыносимым, иными словами, представляет собой альтернативу неподвижности перед лицом артобстрелов или атак, равносильной пассивному самоубийству. Кроме того, техника визуализации показывает, что травма может деактивировать ту часть мозга, которая переводит опыт в логические цепочки и наделяет его смыслом, переводя подавляемые чувства или ощущения в слова. Когда такое происходит, человеку, в прошлом получившему травму, кажется, что он снова переживает травматическое событие. Иначе говоря, эмоциональная сторона мозга парализует его рациональную сторону. Человек становится таким же разъяренным, испуганным, буйным или пассивным, каким был тогда, и может совершать соответствующие поступки. Следовательно, в основе наиболее устойчивых травм лежит неспособность вести себя таким образом, который здоровые люди могут счесть «естественным»: например, когда человек неоднократно позволяет себя оскорблять или «смиряется» с насилием, в какой-то степени воспроизводящим собственно изначальную травму, участвуя в нем или не оказывая ему сопротивления.

Все это могло лежать в основе того синдрома насилия, который составлял общий элемент пережитого в 1918–1921 годах и даже впоследствии. «Мы живем в средние века», — утверждал один из участников Белого движения: «Наше время — это эпоха ужаса и безумия. Мы, живущие в XX столетии, гордые победным ростом культуры… человеческой культуры… захлебываемся в крови и нет просвета в нашей кошмарной жизни. Кровь, везде кровь — вот нам удел»[1372].

Гибель «Великой России»: военизированное насилие и поражение белых

Пока большевики в 1919 году пытались справиться с последствиями дефицита и потерь, Красная армия сражалась за Советскую Россию. Л. Д. Троцкий добивался сохранения традиционных принципов военной дисциплины в отсутствие иерархии с ее социальными и культурными аспектами. Кроме того, он использовал армейские пайки, чтобы привлечь в армию добровольцев, особенно из числа безработных. Ответом на мобилизацию сил А. И. Деникиным и А. В. Колчаком стало учреждение воинского призыва. В ходе «триумфального марша реакции», как выразился британский военный историк Джонатан Смил, неуправляемая армия Колчака ранней весной 1919 года взяла Пермь и двинулась на Оренбург и Самару. Для генерала Д. А. Лебедева, начальника штаба Колчака, ставшего весной 1919 года министром иностранных дел в его правительстве, как и для многих белых на юге, это предвещало не только воссоединение земель Российской империи, но и даже взятие Константинополя[1373]. Во главе