Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг
Не менее жуткой была и оккупационная политика сибирских сил. В Западной Сибири и на обширных сибирских просторах в целом, которые Колчак считал своими владениями, существовало множество автономных местных властей. Многие из них решительно отвергали посягательства со стороны «грязных чужаков». В Сибири не было еврейских поселений, в которых можно было устроить резню, но существовали сотни независимых городов и сел, живущих натуральным хозяйством. Из них войска Колчака и союзные им свирепые сибирские казаки забирали продовольствие, присваивали припасы и личное имущество, жестоко обходились с населением. Они все опустошали на своем пути. Они убивали представителей местной власти вне зависимости от их политической принадлежности. Члены местных советов там, где они существовали, и избранные представители местной власти часто объявлялись большевиками. Бойцы белой армии контролировали значительную часть Транссибирской магистрали, соединявшей Омск с Дальним Востоком. Взятки и коррупция на Транссибирской железной дороге достигли при Колчаке эпических масштабов.
Некоторые из проявлений насилия были чистым садизмом. Другие, возможно, были следствием казачьих военных традиций, в рамках которых насаждалась свирепость в качестве одного из аспектов исторической ответственности за защиту рыхлых границ Российской империи. Но в том, что касалось в первую очередь бывших царских офицеров, участие в этих эксцессах наверняка было отчасти связано с последствиями потерь и особенно травм, полученных на поле боя до и во время 1917 года, даже если это нельзя обосновать четкими свидетельствами. Последствия потерь и травм отчасти усиливали интенсивность и масштабы жестокости. Они, возможно, наделяли законностью отвратительное во всех прочих отношениях поведение, становившееся нормой при действиях в составе группы. Ни колчаковцы, ни деникинцы не брали много пленных. На начальном этапе Гражданской войны широко были распространены массовые расстрелы. (Большевики со временем увидели в пленных — особенно в опытных офицерах — важный источник пополнения кадров.) В ходе карательных экспедиций, совершавшихся в ответ на партизанские нападения, в отместку расстреливалось множество ни в чем не повинных гражданских лиц. Работа «контрразведки» нередко была сопряжена с преступлениями и грабежами.
Нет сомнений в том, что многие (если не большинство) бывших царских офицеров и солдат в Сибири и на юге России столкнулись с потерями не только этого, но и других видов. В их число входили и последствия трех с лишним лет сражений «за Царя и Отечество», имевших своим итогом только ужасное кровопролитие, повлекшее за собой если не саму революцию, то установление большевистского режима. Как мы уже видели, для сторонников Ленина материальные и эмоциональные потери Первой мировой войны были объяснимы с точки зрения классового конфликта, капитализма и империализма. Это помогло снова мобилизовать солдат на борьбу с капиталистами уже в 1917 году, но в еще большей степени — после Октября, когда большевики объявили им войну. И наоборот, возможно также, что в глазах белых потери Первой мировой войны могли быть оправданы лишь восстановлением имперского государства, которому они присягали и которое пытались защищать. Невозможно сказать, в какой мере все это способствовало добровольной мобилизации в обоих лагерях, но мы, пожалуй, все же вправе приписать этим факторам значительную роль, так же как они могли придать смысл жертвам, понесенным в ходе Гражданской войны. В 1918–1920 годах, как следует из итогов, подведенных в 1925 году Центральным статистическим управлением, погибло в бою или умерло при эвакуации с поля боя более 250 тыс. солдат Красной армии. Согласно недавним работам историков В. А. Исупова и Стивена Уиткрофта, к почти 600 тыс. тех, кто в 1914–1917 годах умер от ран, не получив медицинской помощи, за годы Гражданской войны могло добавиться еще более 800 тыс.[1383]
Стоит отметить, что белые переживали еще одну, очень серьезную разновидность потерь. В ходе Октябрьского переворота 1917 года и Гражданской войны дворяне лишились своего социального статуса, безопасности и всего прежнего образа жизни. Они отчаянно надеялись, что это ненадолго. Среди дворян было много откровенных реакционеров. И принадлежность к армии тут роли не играла. Такие умеренные лидеры Белого движения, как сам Деникин, разделяли с ними глубокую враждебность к большевикам и большевизму, а также к прочим радикалам, сознательно стремившимся разрушить их социально-экономический мир, их образ жизни. В ходе революции и Гражданской войны из России эмигрировали около 2 млн человек. Среди них было много дворян. Из России вместе с пожитками они уносили с собой тревогу и отсутствие уверенности в завтрашнем дне. Как справедливо заметил прозаик В. В. Набоков, у многих из них большевизм отнял детство[1384].
О тревогах людей, о чувствах потерь и поражений можно прочесть как во многих мемуарах, так и в лучших литературных произведениях последующих лет, в том числе в повести «Бег» и романе «Белая гвардия» М. А. Булгакова[1385]. Во многих отношениях чувство утраты былой эпохи едва ли было уникально для России или для времен Гражданской войны. Однако теперь оно получило мощную визуальную репрезентацию, что могло способствовать обострению конфликта. Отныне манеры и платье указывали не только на социальный статус, но и на политическую ориентацию. Офицеры снова стали носить погоны, от которых их ранее заставляли отказаться многие солдатские комитеты. Они вновь пренебрежительно обращались к солдатам на «ты» вместо вежливого «вы». Газеты и журналы русской эмиграции выходили по старому календарю и по старой орфографии, отмененным в России советской властью. Как вспоминал кадет Н. И. Астров, его коллега по партии после рискованного бегства из Москвы с радостью воскликнул, сойдя с поезда: «Смотри! Смотри! Наши жандармы, вот именно, наши дореволюционные жандармы»[1386].
По мере того как к концу 1919 года белое дело явно шло к краху, все эти чувства могли стать лишь ностальгией, и ничем больше. В истории почти не найдется примеров полной реставрации старого режима после крупномасштабных социально-политических революций. Чем дольше существовали белые армии и белые диктатуры, тем сильнее становилось ясно, как сильно им не хватает широкой народной поддержки. Крестьяне, еще вчера приветствовавшие приход белых, на следующий день воровали у них продукты и товары первой необходимости. Купцы и лавочники прятали от них товары. Массово дезертировавшие солдаты находили безопасное пристанище в «покоренных» большевиками деревнях. К лету 1919 года в армии Юга России состояло от 120 тыс. до 150 тыс. человек. Пока она наступала на Москву, члены кадетского ЦК на собрании в Екатеринодаре решили, что «спасение» России
