Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг
Таким образом, несмотря на поражение А. И. Деникина, А. В. Колчака и Н. Н. Юденича, война для Советской России не закончилась. Внутреннее сопротивление большевикам на Урале и в Сибири продолжалось и после разгрома Колчака. На юге России генерал П. Н. Врангель продержался недолго. Вместе с остатками ВСЮР он эвакуировался из Крыма в ноябре 1920 года. В течение всего 1921 года и даже позднее Красная армия никак не могла справиться с антоновщиной в Тамбовской губернии. В самый разгар крестьянского восстания под руководством братьев Антоновых, давних активистов эсеровской партии, находилось около 30 тыс. человек. Антоновское восстание в первую очередь представляло собой вооруженный протест против чрезмерных большевистских реквизиций хлеба в регионе, где урожаи были слишком малы для того, чтобы удовлетворить хотя бы минимальные крестьянские потребности. Здесь царил повальный голод и населению угрожала голодная смерть, особенно в районах Тамбова и Борисоглебска. Антоновщина, не имевшая четкой программы и представлявшая собой всплеск глубоко укоренившегося сельского возмущения, нашедшего выход в давних традициях крестьянских бунтов, не имела шансов на победу над своими врагами-большевиками. Не было шансов на победу и у «черного» анархистского движения Н. И. Махно на Украине. По сути и антоновщина, и махновщина были отражением недовольства местного населения большевиками. Из разрозненных выступлений оно переросло в крупные антибольшевистские вооруженные восстания. При этом ни у братьев Антоновых, ни у Махно не были созданы работоспособные органы власти и не были выдвинуты политические цели, которых можно было бы в перспективе достичь.
Симптоматичным было то, что и восстание под руководством братьев А. С. и Д. С. Антоновых в Тамбовской губернии, и анархическое движение Н. И. Махно на Украине отражали глубокие и тяжкие страдания крестьян по обе стороны Гражданской войны: между красными и белыми и так и не решенные проблемы дефицита, наблюдавшиеся на территории всей бывшей империи. Архивные документы, ставшие доступными после 1991 года, подтверждают, что Тамбовское восстание началось в ответ на чрезмерные реквизиции, проводившиеся и красными, и белыми, как показывает американский историк Оливер Радки, профессор Техасского университета, в своей первопроходческой работе, посвященной этому движению[1393]. Архивные документы показывают, что крестьяне скептически относились к мобилизации: «Крестьяне, — как отмечал один очевидец-большевик, — смотрят на мобилизацию как на отбытие наказания, а не как на защиту революции»[1394]. Повсюду, в том числе и в Смоленской губернии, добровольная мобилизация завершилась полным провалом. Сторонники А. С. Антонова явно считали большевиков и Красную армию своими главными врагами, но при этом они довольно слабо поддерживали Деникина. Особенную жестокость при подавлении восстания проявила армия Тухачевского, насчитывавшая 37 тыс. человек. Ее бойцы расстреливали на месте и вооруженных, и невооруженных крестьян. Большевики брали в заложники крестьянские семьи или отправляли их в специально организованные концентрационные лагеря. Оба восстания были разгромлены, но не так просто было справиться с отчаянием, гневом и тревогой, лежавшими в основе крестьянского сопротивления. Кровавое подавление антоновщины войсками Тухачевского было ничуть не менее ужасающим, чем все жестокости, которые сопровождали и победы, и поражения белых[1395].
Безусловно, не только Белые движения страдали от разногласий, сопротивления и дезертирства. При отсутствии налаженных линий снабжения, нехватке нормальной зимней одежды и наличии сильнейшего стремления к миру, которое 5 млн мужчин привезли с собой в родные села и на заводы после развала армии в 1917 году, Л. Д. Троцкому было до крайности трудно удержать свои силы от распада, в то время как армии Деникина и Колчака таяли на глазах. В Красной армии было намного больше рабочих, чем в армиях Юга России и Сибири, и это явно обеспечивало ей намного более мощную политическую поддержку, по крайней мере среди рядовых бойцов. Тем не менее социальной основой Красной армии неизбежно оставался все тот же обширный резерв молодых российских крестьян, многие из которых в 1914–1917 годах пополняли ряды царской армии с ее едва ли не безграничной потребностью в живой силе. Среди новобранцев, призванных в Красную армию, не могло не быть озлобленных людей, которые продолжали бороться с большевистскими конфискациями сельских запасов хлеба. Эту враждебность сдерживало только то, что белые были еще хуже, а их диктатура привела бы к восстановлению старых порядков.
Троцкий и другие лидеры большевиков хорошо осознавали угрозу крестьянского сопротивления мобилизации. Дезертирство в Красной армии с самого начала приняло широкий размах. Для его пресечения уже в декабре 1918 года была создана Центральная комиссия по борьбе с дезертирством. На местах аналогичные комиссии учреждались еще раньше. Под руководством новой Центральной комиссии их работа приобрела широкий размах. Кроме того, в дивизиях Красной армии создавались полевые комитеты, подчиненные Революционному военному совету[1396]. В мае — июне 1919 года была развернута крупномасштабная общественная кампания по привлечению широких слоев населения к «борьбе с дезертирством». Проводились специальные недели просветительской работы среди общественности. Организовывались десятки лекций и других публичных мероприятий. Они были скоординированы с налетами и облавами, целью которых в первую очередь были «злостные» дезертиры. В прифронтовых городах — Саратове, Симбирске и Самаре — их итоги объявлялись особенно серьезными. Кое-где чекисты и армейские части охотились на дезертиров, скрывавшихся в лесах, вынуждая их к явке с повинной. Сообщалось о «мятеже», поднятом дезертирами недалеко от Москвы, в Тверской губернии, причем утверждалось, что его участниками были исключительно «кулаки». В Воронежской и Тамбовской губерниях к армейским дезертирам якобы присоединялись казаки, дезертировавшие от белых; их банды, вероятно, скрывались в глубинке, где они объединялись с первыми группами «зеленых», собиравшихся вокруг Антонова. В западном военном округе, в районе Гомеля и Витебска, вооруженные банды дезертиров существовали в каждой волости. Родственников дезертиров лишали особых военных пайков, на семьи и отдельных лиц накладывались штрафы, отбирали у них скот и имущество. В декабре 1919 года в Саратовской губернии было оштрафовано 60 семей на 475 тыс. руб., в Рязанской губернии — 19 деревень на 579 тыс. руб. В Петроградской губернии с 41 семьи было взыскано в виде штрафов 458 146 руб. Такие крупные суммы были больше похожи на предупреждения, чем на реальные штрафы. Причем во многих местах неспособность уплатить крупные штрафы влекла за собой более суровые наказания[1397].
Вполне вероятно, что статистические данные не точны, но даже они поразительны. Несмотря на меры по «борьбе с дезертирством», принимавшиеся большевиками, люди массово бежали из Красной армии. Например, по данным, собранным для Ленина и Совнаркома, в июле 1919 года из Красной армии дезертировало около 270 тыс. человек. В августе 1919 года из армии бежали почти 300 тыс. человек, а за две последние недели сентября — еще 131 тыс. Судя по всему, положение слабо изменилось и позднее. В мае 1920 года статистика зафиксировала более 214 тыс. случаев дезертирства, за вторую половину июня — 228 тыс., в августе — почти 300 тыс. и в сентябре — 211 110 случаев[1398]. По подсчетам Орландо Файджеса, проведенным на основе официальных данных, за 13 месяцев — с июня 1919 по начало 1920 года — количество дезертиров достигло 2638 тыс. человек, что составляло примерно
