Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг
В свою очередь, 2-я трудовая армия, брошенная на ремонт Юго-восточной железной дороги и других железных дорог в том же регионе, работала лишь немногим более успешно. Она тоже страдала от административной дезорганизации, проблем со снабжением и нехватки компетентных технических кадров. Очевидной проблемой как здесь, так и в обширном Екатеринбургском регионе являлось то, что трудовым армиям приходилось самим заниматься заготовкой продовольствия, а также закупать дрова и прочие товары первой необходимости, требовавшиеся для предприятий и учреждений региона. Реквизиции и нередко кровавые столкновения с теми, кто оказывал им противодействие, стали обыденностью, как и в прифронтовой зоне после 1914 года[1463]. Другой проблемой было все то же наличие многочисленных местных властей. И командование трудовой армии, и должностные лица региональных совнархозов считали, что их приказы должны выполняться в первую очередь[1464]. В Грозном у Кавказской трудовой армии немедленно начались трудности с местными должностными лицами, так как она устанавливала свои собственные твердые цены на реквизированное продовольствие. Снабжение было настолько скудным, что местный военно-революционный комитет вскоре начал расплачиваться по рыночным ценам, составлявшим от 2000 до 2500 руб., чтобы избежать конфликтов с местным населением, хотя эти цены были неподъемными для трудовой армии с ее ресурсами. Когда же осенью 1920 года возникла срочная потребность в дополнительных продуктах питания и разного рода товарах первой необходимости (включая обмундирование и нижнее белье), из Кавказской трудовой армии было уволено большинство призванных в ее ряды[1465].
Впрочем, самой главной проблемой во всех трудовых армиях, так же как в Красной и белых армиях, было дезертирство. Его главными причинами, опять же, являлись плохое снабжение продовольствием и беспокойство о своих близких. Тысячи человек при их перевозке к месту работы, пользуясь малочисленностью охраны, спрыгивали с поездов и отправлялись домой. Еще большему числу людей, судя по всему, удавалось сбежать из трудовых армий после того, как те обосновывались в назначенных им местах. Особенно сложно было женщинам, попавшим в сети мобилизации. Требовалось принятие срочных мер в связи с многочисленными выкидышами и прочими проблемами. Тем не менее, поскольку режим столкнулся с серьезной нехваткой промышленных рабочих и угрозой экономического краха, Троцкий и другие руководители принимали решительные меры к милитаризации советской рабочей силы в целом. Квалифицированные рабочие подлежали отзыву из армии и различных госучреждений. Неквалифицированных же посылали на заготовки леса, расчистку дорог, погрузку и разгрузку товаров и на подмогу тем, кто восстанавливал мосты и здания.
Отчасти вследствие настойчивости Троцкого задача мобилизации рабочей силы и ее доставки туда, где в ней имелась потребность, была возложена на межведомственный Главный комитет по всеобщей трудовой повинности во главе с начальником ЧК Ф. Э. Дзержинским[1466]. В то время как для выполнения конкретных работ были мобилизованы небольшие отряды «рабочих-ударников», составлялись планы по полномасштабному призыву наподобие воинского, которому подлежали безработные, родившиеся в 1886–1888 годах. К осени 1920 года эти планы открыто обсуждались в качестве разверстки людей, а не хлеба: конфискации «излишков» в лице тех, кто не отрабатывал «по способностям», и их принудительного распределения по предприятиям страны. Местные отделения Комиссии по распределению рабочей силы, подчинявшейся Наркомату труда, рассылали подробные опросники предприятиям, нуждавшимся в рабочих. (В том числе в них имелся вопрос о том, будут ли рабочие снабжаться продовольствием[1467].) По сути, прежние практики принудительного труда, к которым обращались царское и Временное правительства, теперь в более обширных масштабах применялись в рамках отчаянных усилий большевиков по восстановлению промышленности[1468]. Мобилизационный лозунг «Все на транспорт!» — представлявший собой и предупреждение об угрозе еще более глубокой социально-экономической катастрофы, и показатель политического отчаяния перед лицом почти повсеместной материальной нужды, — сделался риторическим краеугольным камнем обширных амбиций Троцкого[1469]. До того как год закончился, жертвами голода и его последствий могли стать еще более 100 тыс. человек.
В то же время продуманные планы, составленные в центре, на местах, как и прежде, выливались в путаные и противоречившие друг другу практики, даже (а может быть, в первую очередь) в стенах бесчисленных местных комитетов, советов и большевистских партийных организаций. М. И. Калинин, назначенный главой ЦИК, телеграммой сообщил Ленину, что вне зависимости от того, насколько разумно было назначать Особого Уполномоченного для надзора за добычей угля в Подмосковье, борьба между ним и Угольным бюро при правительстве привела к полному хаосу в управлении угольными копями, оставила нерешенными все основные вопросы их реорганизации и породила серьезные конфликты, связанные со злободневными практическими вопросами[1470]. Пусть московское партия-государство обладало формальной монополией на применение силы, однако реальным источником власти по-прежнему служило оружие, за которое повсюду брались «официальные» комитеты, банды и отдельные лица с целью получить то, в чем они нуждались или чего хотели. И хотя у руководства партии имелись определенные представления о том, кто мог иметь право считаться большевиком, в глазах многих большевизм являлся не столько конкретной политической позицией, сколько синонимом насилия и вымогательства, особенно в сельской глубинке и в истерзанных войной и голодом Среднем Поволжье и Сибири.
Крах военного коммунизма: «большевизм без большевиков»
По иронии судьбы «чрезвычайные меры», предпринятые советским режимом в 1918–1920 годах для того, чтобы справиться с дефицитом, решить неотложные проблемы в сфере социального обеспечения и предотвратить экономический коллапс, стали называться в Большом советском сюжете «военным коммунизмом» только после того, как его провал был наконец признан на X съезде партии в марте 1921 года. Понятие «военный коммунизм» время от времени использовалось и ранее, чтобы связать всемогущую централизованную диктатуру со светлым будущим. Его признание в качестве описания большевистского правления в годы Гражданской войны по сути оправдывало то, что творилось в течение трех лет дефицита, потерь и административного хаоса, подавая все это в качестве временных элементов развитого коммунистического строя, ставших необходимыми вследствие угрозы существованию самого этого строя. Предполагалось, что вовсе не политика милитаризации, конфискаций и необузданного диктаторского правления на всех уровнях государства порождала и усугубляла дефицит, голод, потери, неурядицы и неизбывное беспокойство, терзавшие в эти месяцы Советскую Россию. Хаос и беспокойство сами по себе требовали «чрезвычайных» милитаристских мер, из которых складывалась коммунистическая диктатура, признанная преждевременной. Вследствие полного распада «буржуазного» этапа исторического развития России это должно было привести к предначертанному историей становлению коммунизма, путь к которому проходил через
