Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг
В западной литературе политические аспекты краха военного коммунизма были тщательно изучены еще до открытия партийных архивов в 1989 году. Сущность момента определяли публичные заявления, резолюции конференций и соперничающие политические платформы. Американский историк Роберт Дэниелс в 1965 году в исследовании о «сознании» большевистской партии первым проследил политические разломы, выразившиеся в возникновении «левой», или «рабочей оппозиции», желавшей возвращения к участию рабочих в управлении предприятиями, «демократических централистов», выступавших за демократический механизм принятия решений на всех уровнях наряду с жестким единоначалием при их выполнении, и мощной группы профсоюзных деятелей, оппонировавших Троцкому и Цектрану и полагавших, что профсоюзы, работая в тесном сотрудничестве с партией и государством, должны отстаивать и защищать благополучие рабочих. Что же касается Троцкого, его планов «огосударствления» и линии на милитаризацию промышленности и железных дорог, то он снова лишал рабочих возможности контролировать свои жизненные обстоятельства, а также чувство собственного достоинства, как это было до 1917 года. Британский историк Леонард Шапиро описывал военный коммунизм как «целенаправленную диктатуру»: разрушение существующего государственного механизма, как требовал Ленин в работе «Государство и революция», в качестве ключевого шага к становлению монолитной партии и ее сталинского варианта, доведенного до логического предела[1471]. Эти описания отражают аргументы, выдвигавшиеся самими руководителями партии в конце 1920 года[1472]. Однако авторы работ о военном коммунизме ни в начале XX века, ни в его конце не могли в должной мере оценить крайней степени материальной нужды и тревоги, характерной для большей части населения Советской России в 1921 году и широко отраженной в тайных донесениях ЧК и других секретных архивных документах. Как показывает в важной, но не привлекшей должного внимания работе российский историк С. В. Яров, тропы «чрезвычайной нужды», особенно относящиеся к нехватке продовольствия, сохранялись в неизменности на протяжении всей Гражданской войны[1473].
В те дни, когда опустошенная страна готовилась отмечать уже седьмой печальный Новый год с начала Первой мировой войны, эти принципиальные и остававшиеся нерешенными проблемы дефицита и социальных неурядиц сравнительно редко упоминались в публичных высказываниях, чтобы не раздувать народное недовольство и озлобление, чего боялись некоторые партийные руководители в Москве. Даже оглашение серьезных разногласий относительно роли профсоюзов, милитаризации и партийной власти было «очень опасно» для самого коммунистического режима и открывало «дорогу к партийному расколу»[1474]. Такие подконтрольные партии газеты, как «Голос работника», подвергавшиеся обвинениям в нелояльности, если не в чем-либо похуже, сетовали на антибольшевистские «желтые» профсоюзы, дезертирство рабочей силы и спорные итоги работы Цектрана. На протяжении последних десяти дней декабря «Известия» не писали почти ни о чем, кроме VIII съезда Советов[1475].
Впрочем, не было особых сомнений в том, что милитаризация и трудовая повинность так и не обеспечили сколько-нибудь существенного или вовсе какого-либо улучшения, как докладывал Совнаркому один из руководителей этой деятельности. Предполагалось, что трудовая разверстка, объявленная на октябрь 1920 года Главным комитетом по всеобщей трудовой повинности во главе с Дзержинским, будет осуществляться в 37 губерниях. Все граждане 1886–1888 годов рождения были обязаны явиться 18 сентября в местные отделения комитета для направления на ту или иную работу. Требовалось обеспечить жильем около 15 тыс. мужчин и женщин, которых предполагалось привлечь к работам на железной дороге, и 10 тыс. подлежавших зачислению в организации по заготовке продовольствия.
Когда же 15 октября 1920 года началось реальное развертывание трудовых отрядов, повсюду, кроме Архангельской губернии, оно обернулось анархией. Многие мобилизованные не могли добраться до места назначения из-за проблем с транспортом, неверно оформленных документов или отсутствия руководителей. Учет рабочей силы и удовлетворение заявок на нее производились хаотически. Весь этот процесс сопровождался предсказуемыми конфликтами между должностными лицами. Многие призванные были физически неспособны к выполнению тех работ, на которые они были назначены; в Тверской губернии доля таких лиц якобы достигала 80 %. Красноармейские части в Пскове не принимали назначенных к ним рабочих, потому что не имели продовольствия, которым могли с ними поделиться, другие организации и предприятия — потому что не имели для них жилья. В некоторых местах на сборные пункты по мобилизации почти никто не являлся. В Симбирской и Тамбовской губерниях мобилизация обернулась «полной катастрофой». В одиннадцати губерниях мобилизация даже не проводилась, потому что многие из тех, кто якобы подлежал призыву по трудовой повинности, давно были призваны в армию. В заявлении членов руководства Наркомата труда, составленном в ответ на общественное негодование, вызванное процессом мобилизации, объявлялось, что этот «кардинальный вопрос» должен решать X съезд партии, назначенный на март 1921 года, поскольку многие товарищи не осведомлены или неточно осведомлены о сущности идущей трудовой мобилизации и о методах, которыми она проводится[1476].
Даже Троцкий в начале ноября 1920 года был вынужден признать, что эксперимент с Цектраном идет неудачно. Он отдал должное трудам «большого числа энергичных и опытных организаторов», работавших в этой области. Однако в реальности именно эти организаторы порождали наибольшее сопротивление среди опытных железнодорожников и усиливали оппозицию со стороны их союза. Начальник Западной железнодорожной ЧК в своем докладе наркому путей сообщения требовал провести «очищение радикальное сверху донизу». Железнодорожные продовольственные комитеты работали совершенно независимо, «никому не подчиняясь» и создавая «самостийность и определенное неподчинение Главпродкома комиссару и начальнику дорог», что привело, как утверждал начальник Западной железнодорожной ЧК,
к весьма плачевному состоянию продовольственный аппарат на дороге, о которой я Вам посылал несколько телеграмм. Вопрос заключается в следующем — что Главпродком ни перед кем не отчитывается в своих действиях и работает без всякого контроля, а его ревизионная комиссия еще ни одного раза не была на линии и не контролировала работу на местах Учпродколлегии[1477].
Вся эта мешанина рабочих комитетов, репрессий, соперничающих учреждений и комиссаров была просто не в состоянии наладить снабжение необходимым оборудованием и припасами или повысить эффективность работы железных дорог. В результате некоторых выборов в мастерских и депо большинство в комитетах местных советов снова получили меньшевики. «Вся наша работа парализуется в силу невыдачи пайка и обуви», — сообщали должностные лица Сызрано-Вяземской железной дороги. «Рабочим грозит голодное вымирание. Своими силами поставить продовольствие хоть сколько-нибудь удовлетворительно не удается», — докладывал Рабкрин о состоянии Сызрано-Вяземской железной дороги. На Московско-Курской в
