Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

остаточного беспокойства, связанного со снабжением продовольствием. Также они были не в состоянии в полной мере принять во внимание культуру, являвшуюся подоплекой политической экономии многих деревень, производство хлеба в которых по-прежнему ограничивалось необходимостью в первую очередь обеспечить свою собственную безопасность вместо накопления излишков для сдачи государству или приобретения потребительских товаров, чью местную стоимость было трудно определить. Поскольку коммерциализация русской деревни в 1914–1923 годах осталась на прежнем невысоком уровне, потребительские товары наверняка обладали большей привлекательностью поблизости от железных дорог, чем в деревне в целом. При отсутствии тракторов и других современных машин крестьянский труд оставался очень тяжелым, особенно для множества солдатских вдов. Бухарин и другие умеренные лидеры большевиков утверждали, что предложенные товары будут стимулировать крестьян наращивать производство хлеба, и это в итоге приведет к их обогащению.

Их критики полагали, что повышение доступности товаров могло обогатить лишь ненавистных кулаков — ту сельскую прослойку, которую хотели искоренить даже умеренные партийные вожди. Кроме того, было трудно представить, чтобы эта разнородная прослойка советской деревни — зажиточные крестьяне, кулаки, насколько их можно было отличить от других категорий крестьян: бедняков или середняков, — могла забыть о лишениях и тревогах совсем недавнего прошлого. Это в особенности касалось деревенских солдатских вдов, о чем свидетельствуют последующие «бабьи бунты». Вполне можно допустить, что крестьяне были скептически настроены по отношению к новой власти. И они не хотели терпеть новые лишения и тревоги от глубоко антагонистического им режима. Социальные трения и соответствующие настроения едва ли могли заметно ослабнуть всего за несколько лет после жестоких испытаний 1918–1922 годов.

Поскольку попытки стимулировать вступление крестьян в колхозы и совхозы встречали сопротивление, а более высокие закупочные цены и дополнительные поставки товаров не смогли улучшить снабжение продовольствием, торжества по случаю 10-й годовщины большевистской революции были омрачены необходимостью вновь ввести карточную систему. Троцкий попытался воспользоваться недовольством московских рабочих, чтобы поднять их против Сталина, нарушая постановление X съезда партии о недопущении «фракционности». В глазах многих, включая даже активных сторонников Сталина, политические позиции партии становились все более шаткими. Когда в конце 1927 года стало ясно, что экспорт хлеба за год составит всего 200 тыс. тонн по сравнению с 9 млн тонн в 1913 году, такие ведущие партийные деятели, как председатель Совнаркома А. И. Рыков, пришли к выводу, что НЭП явно не работает и с этим нужно что-то делать. В то же время казалось очевидным и то, что отказ от НЭПа обернется социально-экономической и политической катастрофой.

Спустя год тревога лишь усилилась. Россия, но уже советская, вновь оказалась «на грани катастрофы». После возвращения к карточной системе многие опасались волнений в городах. Многих беспокоила и возможность новых обширных крестьянских восстаний, поскольку опять начались агрессивные конфискации зерна. В 1929 году из-за обострения «кризиса поставок» газета «Правда» призывала к «чрезвычайным» мерам. Она требовала решительного применения силы и пробуждала еще вполне живые воспоминания о политической борьбе в недавнем прошлом[1500]. Полагая, что классовая война — эффективное средство для построения советского социализма, Сталин 7 ноября 1929 года провозгласил «коренной поворот»: обширную кампанию по созданию колхозов и совхозов, призванную поставить все сельское хозяйство страны под партийный контроль. Кулаков предстояло «ликвидировать как класс», даже если многими кулаками были те, кто особенно упорно трудился, чтобы добиться процветания в ответ на призыв самой же партии. Под лозунгом «Все на хлебный фронт!» вскоре было мобилизовано войско двадцатипятитысячников — рабочих крупных промышленных предприятий. Они были направлены в колхозы для организационно-хозяйственной работы. Тысячи рабочих вступали в отряды ОГПУ, они окружали деревни и нападали на них, изгоняли кулаков и устанавливали полный контроль над сельскохозяйственным производством. «Решением» проблем с поставками хлеба и других продуктов питания снова, как и в 1916–1921 годах, стала их насильственная конфискация, на этот раз дополнявшаяся громогласным объявлением войны — формально кулакам, но в реальности крестьянству в целом. В конце 1929 года начался последний этап долгой Гражданской войны в Советской России.

Сталинское наступление и оправдание по-советски

Три года после провозглашения «форсированной» коллективизации и индустриализации снова выдались бурными. Они унесли жизни многих крестьян, особенно на Украине и в некоторых частях Казахстана, как с ужасающими подробностями описывается в работах американского историка Линн Виолы, профессора Университета Торонто, и в исследованиях других авторов[1501]. «Война с кулаками», как это называлось, была настолько разрушительной, что в какой-то момент Сталин попытался притормозить ее, критикуя «головокружение от успехов», охватившее энтузиастов, быстро превысивших изначальную норму охвата крестьян колхозами, установленную на уровне 25 %. Впрочем, сдерживать «войска», действующие на «хлебном фронте», было нельзя. По приказу из Москвы были блокированы города и сельские местности на Украине, а также некоторые области Казахстана. В обоих регионах было конфисковано столько зерна, что в 1932 году там разразился ужасающий рукотворный голод. Никакие попытки помочь голодающим не допускались. Итогом стала катастрофа, такая же, как в 1920–1921 годах. По самым осторожным оценкам, в Казахстане погибло не менее 1,2 млн крестьян, что составляло около 29 % населения региона. На Украине жертв было намного больше — возможно, около 4,5 млн. Крестьяне сами резали свиней, коров и прочий скот, чтобы он не достался партии и государству.

Нужен был талант таких одаренных писателей, как В. С. Гроссман и В. Ф. Тендряков, чтобы передать все страдания и отчаяние, физические и эмоциональные потери, вызванные действиями Сталина и его подручных. В повести «Все течет» В. C. Гроссман писал:

Актив, ясно, выселял. Инструкции не было, как выселять. Один председатель нагонит столько подвод, что имущества не хватало, звание — кулаки, а подводы полупустые шли. А из нашей деревни гнали раскулаченных пешком. Только что на себя взяли — постель, одежду. Грязь была такая, что сапоги с ног стаскивала. Нехорошо было на них смотреть. Идут колонной, на избы оглядываются, от своей печки тепло еще на себе несут; что они пережили — ведь в этих домах родились, в этих домах дочек замуж отдавали. Истопили печку, а щи недоваренные остались, молоко недопитое, а из труб еще дым идет, плачут женщины, а кричать боятся. А нам хоть бы что: актив — одно слово. Подгоняем их, как гусей… Погнали на вокзал, а там на запасных путях эшелоны ждали, порожняк товарный. Гнали под охраной — милиция, ГПУ, как убийц: дедушки да бабушки, бабы да дети, отцов-то нет, их еще зимой забрали. А люди шепчут: «Кулачье гонят», словно на волков. И кричали им некоторые: «Вы проклятые», а они уж не плачут, каменные стали…[1502]

А затем, когда было съедено посевное зерно, стало нечего сеять. Деревня погрузилась в хаос, опять пришли мучения голода, особенно в Казахстане и на Украине (Голодомор). На этот раз мучения были результатом не Первой мировой войны,