Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг
Однако Хрущев с его начинаниями, разрушавшими репутацию верных сталинистов, и замыслами, которые казались невыполнимыми многим из тех, кому было поручено их осуществление, столкнулся и с серьезным противодействием. Самым сильным ударом для сталинистов, сформировавших «антипартийный блок» во главе с В. М. Молотовым, возможно, стала не утрата ими власти, а правдивый рассказ об их причастности к жестокой коллективизации, о том, как они поддерживали кровавые и иррациональные сталинские чистки и принимали в них участие, так же как и развенчание культа Сталина и утверждения о важнейшей роли, сыгранной им во Второй мировой войне. Кроме того, вызовом для Хрущева стали предпринятые в 1956 году попытки венгров и поляков избавиться от собственного сталинистского руководства и позиция тех, кто опасался новых проявлений внутреннего несогласия. Вообще же говоря, политические навыки Хрущева, его реформы, его готовность к подавлению революций, назревавших в странах советского блока, и народная поддержка его настойчивых обещаний роста материального благосостояния позволили ему продержаться у власти намного дольше, чем мог ожидать кто-либо из его товарищей в 1953 году.
Позиции Хрущева, по крайней мере до Карибского кризиса 1963 года, сильно подорвал почти полный провал семилетки и возвращение к слишком хорошо знакомому прошлому. Семилетний план в первую очередь основывался на допущении, что целинные земли сохранят свою изначальную плодородность. Кроме того, он опирался на относительно успешное освоение производства пластмасс и потребительских товаров в предыдущей пятилетке, а также на личную убежденность Хрущева в реальной возможности «перегнать Запад». Однако вышло так, что семилетний план был принят накануне сильной засухи в Казахстане и на Алтае, второй после начала освоения целинных земель в 1954 году. Многие поселенцы, прибывшие на целину, столкнулись с неурядицами и уехали в другие края. Урожаи 1961 и 1962 годов были плохими, урожай 1963 года — катастрофическим. Советская Россия почти в одночасье превратилась в крупного импортера зерна, утратив место, издавна занимаемое ею в мировой экономике.
Уже в 1962 году повышение цен на мясо, масло и другие товары наряду с сильным сокращением ставок зарплаты привело к волнениям и кровавым репрессиям в промышленном городе Новочеркасске. После того как протестующие попытались ворваться в здание местного партийного комитета, Хрущев встал на сторону тех, кто требовал быстрых и решительных мер. (Впоследствии А. И. Солженицын назвал этот инцидент «важнейшим узлом новейшей русской истории»[1508].) В тот момент советские плановики заигрывали с доселе считавшейся контрреволюционной идеей о распределении государственных финансов и других ресурсов исходя из прибыли предприятий. Харьковский экономист Е. Г. Либерман даже попал на обложку журнала Time как сторонник этой радикальной реформы, которая предвещала возврат к рынку и возможный демонтаж всей командной системы в экономике[1509].
Разразившийся вскоре после этого Карибский кризис решил политическую участь Хрущева. Его сменили А. Н. Косыгин и Л. И. Брежнев. Косыгин стал председателем Совета министров, Брежнев — сперва первым секретарем, а затем — генеральным секретарем ЦК Коммунистической партии. На первых порах они имели примерно равный политический вес, но после военной интервенции в Чехословакию, чтобы покончить с «социализмом с человеческим лицом», который пытался строить Александр Дубчек во время «Пражской весны» 1968 года, Брежнев взял верх. 18-летнее правление этого «человека мира», как его называют современные историки, стало периодом застоя, отмеченным нарастанием экономической стагнации с незначительным экономическим ростом, высоким спросом на потребительские товары при их низком качестве, заметным экономическим отставанием даже от такой страны, как Венгрия, руководство которой было настроено на реформы, и появившимся вследствие неизбежных контактов с Западом четким ощущением — особенно характерным для нового послевоенного поколения, — явной неспособности советского социализма обеспечить материальное благополучие и безопасность, вокруг которых по-прежнему выстраивались коммунистические исторические проекты. Несмотря на громадное улучшение жизни людей по сравнению со сталинскими годами, в стране остро ощущались дефицит и ограниченный выбор товаров. Застой и уязвимость были неотъемлемыми чертами советской экономики. Они вполне соответствовали как умственному, так и эмоциональному состоянию людей. Именно они, наряду с бесчисленными жертвами сталинской эпохи, так и не дождавшимися искупления, определяли облик последних лет советской системы.
Советский Большой сюжет и архивы
Все три, как мы их называем, Больших сюжета о революционной России основывались на телеологической идее о прогрессивном ходе исторического развития. Они предполагали, что проведение рациональной государственной политики является оптимальным способом для того, чтобы обеспечить социально-экономический прогресс. Кроме того, в рамках либерального и умеренного демократическо-социалистического сюжетов рациональный прогресс увязывался с признанием элементарных гражданских прав, за которые боролись французская и американская революции — по крайней мере, для белых мужчин. Закрепление этих идей и прав в конституции понималось как рецепт построения таких институтов, которые обеспечивали бы прогресс и будущее личное и коллективное благополучие. Оба этих Больших сюжета не объявляли безусловным движение к такому будущему. Любые естественные или рукотворные события могли сбить историю с этого курса, если они порождали социальные или экономические проблемы, с которыми была неспособна справиться рациональная политика, или альтернативные исторические грезы, адептам которых светлое будущее представлялось в ином обличье.
По сути, советский Большой сюжет представлял собой именно такую альтернативу. Он тоже выстраивался вокруг понятий прогресса и рациональности, но телеологически привязывал их к идее об исторической неизбежности. Согласно этой идее, рациональная политика способна решить фундаментальные социальные и экономические проблемы, даже если ее «рациональность» заключается в насильственных мерах применительно к эксплуататорским институтам и социальным группам, которые позволяют обладателям власти и относительного богатства господствовать над теми, кто создает это богатство, и экспроприировать плоды их труда. Ленин и его сторонники не сомневались, что такой ход событий предопределен историей. Это представление составляло ядро ленинско-большевистской идеологии, так же как и идея о том, что лишь рационально действующая и политически сознательная партия в состоянии обеспечить движение истории именно в этом предначертанном направлении. В тот момент, когда Сталин консолидировал в своих руках всю власть в стране, Троцкий и другие лидеры большевиков оказались в концептуальной ловушке. Она заключалась не только в том, что «других путей для реализации правоты история не создала», но и в том, что никто из большевистских лидеров не мог признать, что партия, инструмент, избранный историей, может ошибаться[1510].
Иными словами, отличительной чертой Большого советского сюжета было то, что сама история обуславливала легитимность партии, а не (или, как сказали бы некоторые, помимо) ее концепций, институтов и представлений. Подтверждение этой легитимности требовало постоянного пересказа Большого сюжета и его усвоения народом вне зависимости от реалий момента. Необходимы были постоянные
