Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг
Постулат о безошибочности Большого советского сюжета требовал защищать его от тех, кто мог доказать его подложность с документами в руках. Если фундаментальной основой политической легитимности Коммунистической партии и, следовательно, ее права на власть служила история (или История), то альтернативные трактовки сами по себе были крамолой. Широко освещавшиеся процессы над историками конца 1920-х годов послужили предельно ясным сигналом со стороны партии. Формально предметом исторической науки мог быть лишь дореволюционный период, и то не весь, а только различные «эксплуататоры» и «эксплуататорские» институты, даже если они обозначались как таковые только во введениях и заключениях вместе с обязательными цитатами из В. И. Ленина[1512].
Можно утверждать, что «Секретный доклад» Хрущева, разоблачавший культ личности Сталина, поставил под сомнение постулат «партия всегда права», и началось разрушение Большого советского сюжета. В 1960-е годы хрущевский доклад дал дополнительный мощный импульс процессу десталинизации, наряду с блестящими выступлениями А. И. Солженицына, братьев Р. А. и Ж. А. Медведевых и других известных диссидентов. Однако застой с его новыми лишениями — хронической нехваткой товаров и соответствующими тревогами — все сильнее подрывал претензии партии-государства на легитимность, основанные на том, что оно ведет граждан Советской империи к материальному изобилию как залогу безопасности и что построение коммунизма как финального этапа истории станет воплощением чаяний многих поколений и до, и после 1917 года. Как и в случае всех режимов, сменявших друг друга после 1914 года, дефицит и потери оказались проблемами, неразрешимыми и для советской власти. Заявления о неизбежности потерь на пути к светлому будущему становились все менее и менее убедительными, особенно после вторжения в Афганистан. Большой советский локомотив вовсе не тянул новую империю в сторону материального и эмоционального благополучия.
Политика и идеология, несомненно, имели большое значение с точки зрения великих исторических событий 1914–1922 годов, а также их последствий. Политика и идеология легко получают отражение в документах. Их убедительность отчасти проистекает из того, что предлагаемые ими трактовки наделяют внятным смыслом полученный опыт. В данном случае опыт лучше всего понимать не в качестве некоего твердокаменного фундамента исторической «реальности», каким его склонны выставлять многие историки — «Я пережил это, поэтому я знаю, что к чему», — а как спектр эмоций, представлений и чувств, которые по своей природе с трудом поддаются пониманию и описанию, не имеют подкрепления в виде четких фактов и даже в случае крупных (травматических) утрат являются в буквальном смысле неописуемыми.
Данная книга писалась для того, чтобы показать, что помимо политики и идеологии, ключевое значение для понимания русских революций и их наследия имеют социально-экономический контекст и практики, которые входят составной частью в само событие «революции». На событие оказывали влияние степень и последствия дефицита и актуальной материальной нужды; институционализированное, а также неформальное насилие; социальные неурядицы и навешивание положительных и отрицательных социальных ярлыков; а также лишения и риски, вызванные потерями, во всех их различных (но неизменно ужасных) аспектах. Будет вполне справедливо сказать, что к 1922–1923 годам, когда состоялось формальное образование СССР, чувство уязвимости и горя, связанное с этим опытом, ощущалось практически во всех концах новой советской империи. Кроме того, он приобрел официальный смысл посредством многократных изложений и пересказов, к чему стремились многие в поисках связных объяснений. В то же время ключевой троп светлого будущего привязывал личный и коллективный опыт к политическим, социальным и идеологическим ценностям в ходе социального процесса приобщения и сочетания — «вспоминания» как буквального объединения бессвязных и разрозненных событий прошлого и сотворения прескриптивной советской общественной памяти.
Принципиальное значение с точки зрения изложения Большого сюжета приобрели архивы. Они представляли собой как фигуральные склады неоткрытых личных воспоминаний, как их описывал французский философ Жак Деррида в «Архивной лихорадке», так и физические хранилища, где исторические артефакты перерабатываются в историческую истину посредством оценки, отбора, категоризации и ограниченного доступа[1513]. По мере того как сама история легитимизировала большевистскую и советскую власть, архивы стали играть ключевую роль для подтверждения истинности самого Большого советского сюжета. Ленин понимал это очень хорошо. 1 июня 1918 года он подписал декрет об учреждении Главного управления архивным делом. Все документальные материалы из всех публичных и частных учреждений немедленно стали собственностью государства, а работа с ними была подчинена партийно-государственному контролю. Независимые ведомственные архивы были формально упразднены и отныне стали незаконными, так же как несанкционированное уничтожение архивных документов. Решения на этот счет могли приниматься только назначенными государством «научными руководителями», знавшими, для чего на самом деле нужна история. Следовало немедленно начать подготовку новых архивистов. Новая Советская Россия должна была иметь современный, тотальный и тотально контролируемый архив. Из стен основанного в Москве училища вскоре вышли сотни архивистов, по числу которых страна вышла на первое место в мире.
Таким образом, создание «аутентичного» сюжета, в историческом плане «легитимизирующего» революцию, с самого начала шло по предначертанному пути. Государственный архив РСФСР был реорганизован в Центральный государственный архив Октябрьской революции. Своим названием он давал понять, что будущее страны, как и ее прошлое, является составной частью сюжета о «развитии» самой революции. (В США Национальный архив, призванный хранить «память нации», был создан только в 1934 году.) Сверяться с хранившимися в нем документами и тем более изучать их было позволено только проверенным исследователям. После того как Сталин консолидировал всю власть в своих руках, все материалы, в которых упоминались он или Ленин, были зачислены в разряд «совершенно секретных» или «особо ценных». Кроме того, архивы подтверждали истинность Большого советского сюжета уже тем, как документы распределялись по категориям, продиктованным самим этим сюжетом, причем его претензии на правдивость подтверждались многочисленными и точными ссылками, которые не могли быть проверены. Большим парадоксом советской «исторической науки» было то, что «истинность» Большого советского сюжета, отраженного в документах из закрытых архивов, могла быть принята только на веру.
Так обстояло дело до тех пор, пока к власти в 1985 году не пришел М. С. Горбачев и не началась вторая великая российская революция XX века. При наличии большого числа причин для его героических начинаний — последней главы Большого советского сюжета, — они разворачивались в обстановке, когда сам этот сюжет становился все менее убедительным описанием как реально пережитого прошлого, так и исторически предопределенного будущего. В сущности, перестройку можно считать последним наследием долгой российской мировой войны и революции — признанием того, что что-то пошло совершенно не так, как замышлялось: не в плане того, что большевики, пришедшие
