Исследования лабиринта - Карл Кереньи

Большое значение имела находка, сделанная в начале текущего столетия — в коллекции глиняных табличек, попавших из раскопок Месопотамии в европейские музеи, были обнаружены изображения лабиринтов, в том числе сопровождавшиеся клинописными текстами. Табличка из Берлина (рис. I){4}и аналогичная табличка из Лейдена{5} не содержат надписей, однако демонстрируют нам чистую спиральную форму. Близкое родство этих рисунков с изображениями лабиринтов на критских монетах и спиральными каменными узорами в Северной Европе бросается в глаза. Расшифровать значение этих рисунков позволяют большие таблички, на которых видны целые ряды спиральных узоров в различных вариантах с сопутствующими надписями (рис. 2 и 3){6}. Скудные, плохо понятные тексты: но мы должны строго придерживаться их, если хотим что-то узнать о значении этих рисунков в культуре Месопотамии.

Рис. 1. Лабиринт в Месопотамии

Рис. 2. Из вавилонского «архива внутренностей» I

Рис. 3. Из вавилонского «архива внутренностей» II

Из клинописных текстов становится ясно, что на рисунках изображены внутренности жертвенных животных, по которым проводилось гадание. Очевидно, приведены примеры такого гадания из прошлого — в качестве инструкций на будущее, с соответствующими разъяснениями. Последние касаются формы кишечника. «Они повернуты влево и затем разветвляются» — переводит надпись ассириолог, опубликовавший первое исследование этого сюжета{7}. Он добавляет: «Это должно означать, что внутренности образуют сначала закрученную влево спираль, которая потом заканчивается, и отдельные кишки напрямую стремятся к выходу из кишечника. Рисунок подтверждает это объяснение». В другом случае, похоже, дается и толкование: «Божество оставит нас в беде»{8}.

Толкование зависело от того, что можно было увидеть, глядя на внутренности. И что же можно было увидеть? Ответ на этот вопрос дают частью сами рисунки, частью сопровождающие их надписи. Изображения далеки от того, чтобы быть реалистичными: многообразие внутренностей они сводят к нескольким линиям. Ключевой формой этих линий является, очевидно, спираль; разные ее виды находятся во внутренностях различных жертвенных животных. Под покровом сугубо телесного и материального просматривается другая действительность, мифологическая, о которой упоминают и надписи. В них говорится о дворце: «дворце внутренностей» (на древнем языке êkal tirâni). Можно догадаться о том, какой дворец имеется в виду{9}: то самое подземное царство, которое, отражаясь в разных формах внутренностей, может по-разному влиять на мир живых — как благоприятно, так и неблагоприятно. В рамках, казалось бы, чисто материального феномена оно предстает в качестве высшей реальности, спиральной конструкции, которую внутренности жертвенного животного передают таким же образом, каким печень отображает области небесного свода{10}.

Как получилось, что кишки стали «дворцом внутренностей» и подземный мир оказался представлен как «дворец внутренностей»? Подземный мир и кишечник связаны между собой через образ подземного существа, противника Гильгамеша, демона Хумбабу; он жил в волшебном лесу с «тайными дорожками» и «тупиковыми тропами», а его лицо было покрыто кишками{11}. В этом примере лабиринт и подземный мир отождествляются друг с другом, но на первом месте находится именно лабиринт, который предстает перед нами в образе волшебного леса или внутренностей. Нет никаких доказательств тому, что внешний опыт — созерцание внутренностей — имел приоритет перед внутренним, мифологическим содержанием.

Конечно, внешнее могло предшествовать внутреннему: однако именно идея спирали находила себе здесь адекватное внешнее выражение. Подземный мир, уже облеченный в спиральную форму, уподоблялся внутренностям. Только так можно понять двусмысленное выражение «дворец внутренностей».

Необходимо также упомянуть о том, что невозможно обнаружить в этих внутренностях — по крайней мере, если ориентироваться на известные нам примеры. Это — материнское лоно, образ деторождения. Хотя в текстах упоминается «калитка дворца», рисунки и надписи не дают нам никаких оснований отождествлять ее с маткой. Нет ни малейшего повода говорить о «великой идее оплодотворения лона Земли»{12} и тем более использовать эту идею для объяснения содержания табличек. Даже в качестве «вспомогательной гипотезы», которая позволяла бы проверить разрозненные материалы, она лишена смысла. Нам не нужны подобного рода гипотезы; нашей путеводной нитью является спираль. Мы должны признать, что, несмотря на наличие клинописных текстов, эта спираль осталась немой. Лишь обозначение êkal tirâni приблизило нас к разгадке этой тайны. Вавилонская храмовая архитектура и обряды тоже не дают нам никаких подсказок{13}; месопотамские храмовые башни — «зиккураты» — являются скорее отражением небесного царства, антитезой подземных лабиринтов. Пирамидальная доля (lobiis pyramidalis) печени может быть напрямую связана с этой архитектурной концепцией. Связывать с зиккуратом некоторый подъем спирали на берлинской или лейденской табличке нет никаких оснований.

Первому исследователю, опубликовавшему берлинскую табличку, ее круглая форма напомнила деловые документы эпохи Лугаланды и Урукагинды (начало III в. до н. э.){14}. Этот же ученый относит табличку (рис. 3), надписи на которой частично поддаются прочтению, к эпохе «около 1000 года до н. э.»{15}. Итак, более тысячи лет отделяет время, когда лабиринты были в Месопотамии мифологической реальностью, от упомянутых надписей. Отсюда сложность понимания этих текстов с точки зрения современной им мифологии. Текст, который превращает немые лабиринты в понятные нам свидетельства переживаний людей далекого прошлого, был недавно обнаружен в совсем другом регионе планеты. Он является частью индонезийских сказаний, соответствующих греческому мифу о Коре. Чтобы понять значение этих новых текстов, имеет смысл для начала сопоставить образы подземной богини у жителей Серама и древних эллинов.

3. Жизнь и смерть

Женщина, достигшая высшей точки своей жизни и обреченная умереть, но ставшая в смерти властительницей. Таков образ Персефоны — божественной девы древних греков. Он является настолько значимым, что ни один человек, знакомый с его литературным или скульптурным изображением, не может не заметить прототипический характер греческой царицы мертвых. Мифологические образы часто служат прототипами, и Персефоны это касается в особенной степени. Судьба любой девушки может рассматриваться как подражание судьбе Персефоны; то же самое можно сказать и о судьбе любого живого существа. Ведь все мы смертны, и единственную надежду — надежду на возвращение того, что было утрачено, — отражает миф о Персефоне.

Речь идет о том возвращении, которое в Элевсине праздновали как рождение: божественное событие, неизменно повторяющееся, с неиссякаемой жизненной силой и неисчерпаемым богатством, рождение Плутоса. Похищение девушки