Наполеон как полководец. Опыт военного искусства - Генрих Вениаминович Жомини

могут быть доведены до такого совершенства, чтобы нельзя было найти в них недостатков; я не верю в возможность подобного совершенства в делах человеческих, но почитаю необходимыми эти установления для предохранения государственного правления от ораторов, полагающих, что словами можно управлять государством, и от честолюбцев, которые, показывая вид, что также этому верят, ищут между тем только случая играть важную роль, не заботясь о том, какие это может иметь последствия на спокойствие народа, на величие и благосостояние государства.

Отношения с Англией

В то же время мои сношения с Англиею снова сделались неприязненными. Я должен был жаловаться на грубые оскорбления моего сана, печатавшиеся в английских и эмигрантских журналах. Генерал, вознесенный победами на степень владыки одной из могущественнейших держав Европы и оскорбляемый ежедневно журналами и пасквилями, в которых легко было узнать руку министерства, должен был, наконец, потерять терпение. Более раздражительный, чем принц, рожденный на престоле, я не мог видеть без негодования, что не отдавали должной справедливости моим военным предприятиям и моему правлению; что старались представить мои победы как пустое кровопролитие без искусства, а мое правление как деспотизм и похищение престола; по правилам и по сердцу уподобляли меня Калигуле.

Я жаловался; мне противопоставляли английские законы свободы книгопечатания.

Я заметил, что изгнанники не имели права ссорить две державы, под предлогом злоупотреблений книгопечатания, и просил, чтобы, основываясь на билле о чужестранцах (аliennbill), удалили этих людей, возмущавших спокойствие Европы.

Англия, отказав нам в этой просьбе, хотела заставить нас на все согласиться. Мало того, что способствовала к отнятию у нас С. Доминго, она хотела еще нас разорить торговым договором. Тот, который был заключен в 1786 году, был слишком худо принят народом, чтоб я решился возобновить его. Без сомнения, вывоз невыделанных произведений Франции мог бы вознаградить, как полагали некоторые министры, упадок мануфактур; но нам необходимо было заменить потерю колонии хорошею промышленностью, чтобы никогда не получать от англичан товаров, которые Франция сама может производить; я отверг предложение торгового договора и требовал очищения Мальты.

Лондонский кабинет прислал ко мне лорда Уитворта под предлогом изыскания средств к сохранению мира, но более кажется для того, чтобы побудить меня к войне; потому что этот посланный не сделал ничего, чтобы привести нас к согласию.

* * *

Спустя несколько недель после его приезда я имел с ним довольно продолжительный разговор, в котором, может быть, слишком откровенно объяснил положение мое и всей Европы. Я ему объявил, что низко заключать договоры и на другой же день отказываться от их выполнения; что ничто не заставит меня отказаться от очищения Мальты и что я лучше соглашусь видеть английские войска на Монмартрских высотах, нежели обладателями этого острова.

Я жаловался на журналы, но в особенности на то, что Жоржу и сообщникам его дают прибежище и содержание, вместо того чтобы отправить их в Канаду, как это было обещано.

«Каждый попутный ветер приносит мне из Англии только вражду и ненависть; как же мне не потерять терпения?» — говорил я; далее коснувшись Египта, я его уверял, что Себастиани был послан совершенно без неприязненной цели; что от меня зависело послать туда 25 000 войска, чтобы помочь Порте вытеснить англичан, которых пребывание там давало мне полное право это сделать; что хотя бы я имел желание основать там колонию, но не сделал этого потому, что не стоило нарушать мир и казаться зачинщиком войны для завладения страною, которая рано или поздно подпадет под власть Франции, или через разрушение турецкой империи, или через договор с Портой.

Хитрый Уитворт не проронил этих необдуманных слов, которыми Англия впоследствии оправдывала свои поступки. Объявив желание мира, я исчислил все выгоды и невыгоды войны с той и с другой стороны; я откровенно изложил намерение мое сделать высадку и все опасности, представляемые этим предприятием: хотя неудача была в сто раз вернее удачи; но и тени надежды на успех была достаточно, чтобы заставить меня решиться.

Я ему напомнил, что у меня 480 000 человек под ружьем, готовых явиться по первому мановению; что Европа не захочет более соединяться с Англиею и жертвовать для нее собою и что, несмотря на все это, я желаю мира.

«Я всех могущественнее на суше; вы владычествуете на морях; оставаясь в согласии, мы бы управляли всем миром; напротив того, малейшая ссора наша произведет в нем сильнейшие перевороты. Если б я не испытывал при каждом случае дурного расположения Англии, я бы всем пожертвовал, чтобы приобрести ее дружбу; она получила бы участие в вознаграждениях, влияние на твердой земле, торговый договор; я на все бы согласился для державы, уважающей меня и хорошо ко мне расположенной, между тем как я должен во всем отказывать таким непримиримым врагам, как вы».

Этот продолжительный разговор нисколько нас не сблизил; англичане заметили в нем только желание мое обратить Египет в колонию и почли это поводом к удержанию Мальты и к начатию вооружений и первых неприязненных действий.

Послание короля к парламенту от 8 марта уничтожило всякое сомнение. Это объявление раздражило меня потому, что причины его были несправедливы. В самом деле, с какого времени предполагаемые и дальние виды какого-либо кабинета на провинцию, принадлежащую третьей державе, стали считаться законными причинами разрыва? Англия сознается, что еще при Георге I она желала обладать южной Америкой; но неопределенное желание ее министерства утвердиться в этой стране было ли законною причиною разрыва с Францией?

Я не мог скрыть моего неудовольствия перед Уитвортом при первом его появлении в Тюильри и, может быть, говорил с ним слишком вспыльчиво:

«Мы вели войну в продолжение 10 лет, — сказал я, — вы хотите вести ее еще десять, вы принуждаете меня к этому!»

Потом, обратясь к посланникам других дворов, я прибавил: англичане желают войны; но ежели они заставят меня обнажить меч, то, без сомнения, не я первый вложу его в ножны. Они не уважают договоров; но можно их заставить раскаяться в этом. Чувствуя, что я зашел немного далеко, я снова обратился к Уитворту с этими словами:

«Для чего все эти вооружения? Против кого эти предосторожности? У меня во всех французских гаванях нет ни одного линейного корабля: если вы хотите драться, я буду драться; может быть, вам удастся уничтожить Францию, но устрашить ее — никогда! Вы говорите, что желаете мира; в таком случае уважайте договоры. Горе тем, которые их не исполняют! Они будут ответствовать перед всею Европой, которую они влекут к погибели!»

* * *

Я