Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

с. 43, §17). Таким образом, в появлении «паломника» приходится видеть инновацию архетипа Синодальной редакции независимо от того, остаемся ли мы при схеме взаимоотношения списков, предложенной в свое время С. В. Юшковым (Синодальная редакция производна по отношению к Оленинской), или принимаем принципиально иную стемму Я. Н. Щапова, где Синодальная (через ряд промежуточных архетипов) и Оленинская редакции, не пересекаясь, отдельно друг от друга восходят к архетипу «Устава» (Щапов, 1972, с. 28-38).[59] В самом деле, Варсонофьевская и Волынская редакции, имеющие, по Я. Н. Щапову, с Синодальной общие архетипы, предлагают значительно более краткий перечень «церковных людей», в котором нет среди прочего ни «пономаря», ни «паломника» (ДКУ, с. 63, 67 [в обоих случаях — §10], 72, §17); между тем Варсонофьевская редакция, как полагает Я. Н. Щапов (1972, с. 69), в целом (за исключением начальной части) отражает первоначальный текст архетипа Синодально-Волынской группы, объединяющей все редакции «Устава Владимира», кроме Оленинской.

Если так, и «паломник» появился в списке «церковных людей» только при возникновении Синодальной редакции, то надо признать, что это нововведение было неудачным, так как в результате одна и та же группа «церковных людей» оказалась названной дважды — под именем «паломника» и под именем «сторонника» (т. е. «странника»). Пусть др.-русск. страньникъ семантически много шире, чем паломьникъ, обозначая иноземца, как правило, странствующего (Срезневский, 3, стб. 525, 526, 537-538, 540-541, ст. «стороникъ», «стороньникъ», «страньникъ», «страньныи»; ср. сказанное выше о слове «паломници» в Лаврентьевском списке под 1286 г.), но ведь и паломники находились под опекой и судом церкви не потому, что странствовали с душеспасительной целью, а потому, что именно странствовали, были странниками, изъятыми из системы местных социальных связей и отношений, в том числе и судебных. Это смысловое дублирование, несомненно, было замечено последующими переписчиками и редакторами, что и стало причиной как обратной замены «паломника» на «пономаря» в Румянцевском изводе, так и превращения «паломника» в «псаломника» уже в некоторых списках Крестининского извода (ДКУ, с. 33, примеч. 135; с. 40, примеч. 237) и в редакции «Устава» в «Степенной книге» (там же, с. 83; ср., однако, здесь же примеч. 39). По тем же соображениям в списках Оленинской редакции «сторонник» разведен с другим своим синонимом — «калика» (с которым он соседствует в Архангельском изводе): в Архивном и Археографическом изводах остался только «калика», а в Маркеловском — только «сторонник». Соседство «калики» со «слепцом» и «хромцом» при этом не смущало — еще одно свидетельство того, что первоначальное значение др.-русск. калика, которое очень рано контаминировалось с др.-русск. калѣка (СДРЯ, 4, с. 194, ст. «калика»; если, конечно, генетически это два разных слова: Фасмер, 2, с. 166, 167, ст. «калека», «калика»), было именно «паломник ко святым местам» (ср. «калик перехожих» русских былин: Срезневский, 1862, с. 186-210).

Каким же образом могло возникнуть такое явное недоразумение?

Это становится понятным, если принять во внимание формы термина «пономарь» (← греч. παραμονάριος «церковный служитель», букв. «постоянно пребывающий [при храме]») в древнерусском языке, которые демонстрируют большое разнообразие. (Заметим кстати, что это заимствование, как и др.-русск. паломьникъ, среди славянских языков свойственно только древнерусскому.) Наряду с точной транскрипцией греческого оригинала — парамонарь (вар.: парамонария) (так, по данным картотеки «Словаря древнерусского языка XI–XIV вв.» Института русского языка РАН, в «Ефремовской кормчей» XII в. [л. 31 об.], списке XII в. «Студийского устава» [л. 15, 230 об., 261 и еще шесть случаев], «Пандектах» Никона Черногорца по списку XIV в. [л. 148а-148 об.а, всего четыре упоминания]; см. также: Усп. сб., с. 111, лев. стб.; Срезневский, 2, стб. 880, ст. «парамонария»), встречаем две формы, в равной мере возникшие в ходе фонетической диссимиляции: паномонарь и паломонарь с естественными колебаниями в вокализме типа понаманарь и т. п.; в дальнейшем обе они подверглись стяжению: ср. (др.-)русск. пономарь и укр. паламар. В отличие от этих стяженных форм, полной уверенности в четкой ареальной привязанности вариантов паномонарь, паломонарь нет. Первый однажды употреблен в новгородском списке XII в. «Студийского устава» (л. 225 об.-226, по данным упомянутой картотеки; о рукописи см.: Св. каталог, №138), в Синодальном списке «Новгородской Первой летописи» (НПЛ, с. 70; Син., л. 113), но также и в «Успенском сборнике» (Усп. сб., с. 104, лев. стб.; 110, прав. стб. - 111, лев. стб.; в словоуказателе [там же, с. 654, прав. стб.] два последних упоминания ошибочно показаны в форме «пономарь»), происхождение которого (киевское? ростовское?) является предметом ученого спора (там же, с. 25-26). Второй же вариант встречается в приписке XIII в. «поломонаря Кохана» к «Житию св. Саввы Освященного» Кирилла Скифопольского (л. 133, согласно картотеке) в списке, бесспорно созданном на юге Руси, вероятно, в Киеве (см. литературу, приведенную в: Св. каталог, №262), но и в Арсениевской редакции «Киево-Печерского патерика» (Абрамович, 1911, с. 163), приурочиваемой к Твери, хотя сам тверской епископ Арсений был киево-печерским пострижеником (об обоих вариантах см. также: Срезневский, 2, стб. 870, 875, ст. «паломонарь», «паномонарь»; СРЯ, 17, с. 58-59, ст. «пономарь»). Древнейшие упоминания варианта пономарь — в стихираре XII (XII–XIII ?) в. (о его новгородско-псковском происхождении см.: Св. каталог, №103; «Яков ... понамар» в записи писца на л. 1: Карский, 1928, с. 296), «Лобковском прологе» 1262 (1282 ?) г. (созданном в Новгороде: Св. каталог, №177; запись «Тимофея понамара» на л. 148 об.: Гиппиус, 1992, с. 60; исследователь приводит решающие аргументы в пользу тождества Тимофея, одного из писцов Синодального списка «Новгородской Первой летописи», и Тимофея, писца «Лобковского пролога»; в таком случае интересно, что Тимофей именует себя то «понаманарем» — НПЛ, с. 70 — то «понамаром»), «Новгородской», или «Климентовской кормчей» 1280 г. (ПДРКП, с. 99 [постановления собора 1273/4 г.], 105; Св. каталог, №183) — убеждают, что стяженные формы уже были в ходу в XIII в., когда предположительно и складывается архетип Синодальной редакции (Щапов, 1972, с. 38-48), хотя памятниками древнерусского периода формы типа укр. паламар прямо не зафиксированы.

В таком случае появление «паломника» вместо «пономаря» довольно просто можно объяснить следующим образом.

В списке «Устава Владимира», использованном при составлении архетипа Синодальной редакции, термин «пономарь» фигурировал в южно-русской форме др.-русск. *поломарь / *паломарь и т. п. (→ укр. паламар), которая была воспринята новгородским автором Синодальной редакции как вариант термина «паломник». Это означает, что по крайней мере в севернорусских говорах должна была существовать лексема *паломарь «паломник», омонимичная др.-русск. *паломарь «пономарь» и представлявшая собой прямое заимствование ср.-лат. palmarius. Перед нами то самое недостающее звено, которого, как