Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
В Несторовом «Житии преп. Феодосия Печерского», написанном по разным оценкам между 1080-ми гг. и началом XII в. (см. литературу: Подскальски, 1996, с. 207-208, примеч. 557), сообщается, что преп. Варлаам, первый игумен киевского монастыря св. Димитрия, примерно в 1060-е гг. «иде в святыи град Иерусалим, таче походив святая та места, възвратися в свои манастырь». Очевидно, Варлаам был легок на подъем, так как и скончался-то он во Владимире Волынском на обратном пути из Константинополя, везя с собой приобретенное в Царьграде, «еже на пользу манастырю своему» (Усп. сб., с. 95, лев. стб.; Абрамович, 1911, с. 32, 155). Этим свидетельством, в сущности, исчерпываются наши знания о русско-палестинских связях до XII в. Правда, в литературе о древнерусских паломничествах к святым местам имеют обыкновение ссылаться на другое известие того же источника — о встрече юного Феодосия в его родном Курске будто бы с паломниками, направлявшимися в Святую Землю: «К сим же пакы божьствьныи уноша мысляаше, како и кым образъм спасеться. Таче слыша пакы о святых местех, идеже Господь наш Иисус Хистос плътию походи, и жадаше тамо походити и поклонитися им. И моляшеся Богу, глаголя: “Господи Иисусе Христе мой! Услыши молитву мою и съподоби мя съходити в святая Твоя места и с радостию поклонитися им”. И тако многашьды молящюся ему, и се приидоша страньници в град тъ, иже и видев я божьствьныи уноша и рад быв, тек, поклонися им ... и въпроси я, откуду суть и камо идуть. Онем же рекъшем, яко от святых мест есмъ и, аще Богу велящу, хощем въспять уже ити. Святыи же моляше я, да и поимуть в след себе и съпутьника и сътворять с собою» (Усп. сб., с. 75, прав. стб.; Абрамович, 1911, с. 17-18). По внутренней хронологии «Жития» эти события приходятся приблизительно на 30-40-е гг. XI в.
«Житие преп. Феодосия» — источник вполне достоверный, его сведения о юных годах преподобного восходят к рассказам матери самого Феодосия («Се же житие блаженааго отьца нашего Феодосия от уны вьрсты до сде, дондеже прииде в пещеру, мати же его съповеда единому от братия, именьмь Феодору ... Аз же от него вся си слышав, оному съповедающю ми, и въписах на память всем почитающим я»), но о чем же он здесь говорит? Сами «страньници» утверждают, «яко от святых мест есмъ» (не «идем»!), и собираются туда возвращаться («въспять ити»). Следовательно, перед нами вряд ли русские паломники в Палестину или какие-либо другие святые места, а скорее всего наоборот — выходцы оттуда, чего-то искавшие на Руси. Видимо, прав был митр. Макарий (кажется, единственный, кто обратил внимание на этот нюанс), считая, что преп. Феодосий повстречался с группой христиан, беглецов из Палестины, либо спасавшихся от кровавых преследований, которые развернулись там при фанатичном халифе ал-Хакиме (996—1021) и в ходе которых была разрушена между прочими также и церковь Гроба Господня, либо путешествовавших в поисках пожертвований для восстановления разрушенного (Макарий [Булгаков], 2, с. 230-231; он же, 1995, с. 114-115). Последнее представляется нам более вероятным ввиду приведенной выше датировки этого эпизода: разрешение на возобновление церкви Гроба Господня было получено только в 1036/7 г. после мира, заключенного византийским императором Михаилом IV (1034—1041) с вдовой халифа Египта ал-Захира (Палестина находилась тогда под властью египетских Фатимидов) (Dölger—Wirth, №843). В том, что подобные поездки на Русь уже тогда, как и в значительно более близкие к нам времена, могли принести немалые пожертвования, убеждает аналогичный эпизод, о котором мы осведомлены несколько подробнее — щедрый взнос киевского княжеского семейства (видимо, Владимира Мономаха в 10-20-е гг. XII в.) на постройку монастырского собора св. Иакова в Регенсбурге, принадлежавшего ирландской монашеской конгрегации (Vita Mariani, cap. 4 [7], p. 369 С; русский перевод соответствующего фрагмента см.: Назаренко, 1995б, с. 40-41; он же, 2000в, с. 60, примеч. 47).
Разобранное свидетельство «Жития преп. Феодосия Печерского» показательно еще в одном отношении: любопытен сам употребленный в источнике термин «страньници», вернее сказать, — отсутствие его возможного синонима «паломьници». История происхождения древнерусского слова паломьникъ не лишена загадочности. Насколько нам известно, его этимологии, истории возникновения и бытования до сих пор не уделялось должного внимания в довольно обширной литературе о древнерусских паломничествах к святым местам. Между тем даже первые беглые наблюдения в этом отношении дают основу для выводов, небезынтересных и для историка, и для культуролога, а также самым непосредственным образом связанных с нашей темой.
Слово «паломник» есть только в русском и белорусском языках, другие славянские языки его не знают. Его этимология, в общем, не вызывает сомнений, так как связь со ср.-лат. palmarius «паломник» (← лат. palma «пальма, пальмовая ветвь») очевидна; по свидетельству хрониста и архиепископа Вильгельма Тирского (ум. в 1186 г.), в те давние времена, как и сегодня, паломники имели обыкновение вывозить из Святой Земли пальмовые ветви «в знак совершенного паломничества» («consummatae peregrinationis signum»: Wilh. Tyr. XXXI, 17). Вместе с тем попытки конкретизировать эту связь сталкиваются с трудностями, которые, однако, далеко не всегда осознаются.
Чаще всего, кажется, полагают, что др.-русск. паломьникъ возникло параллельно с латинским термином как следствие усвоения древнерусскими путешественниками самого обычая захватывать с собой на родину пальмовые ветви; в таком случае приходится думать, что оно сопровождалось
