Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
В чем же смысл этой величины — «тяжелой» куны, т. е. куны при гривне, равной гривне серебра (выражаясь древнерусской терминологией), или эртуга в системе марки (по терминологии скандинавской)? Полагаем, что ответ на этот вопрос скрыт в самом древнерусском слове «куна», которое, как мы старались показать выше, первоначально обозначало (также или исключительно) именно «тяжелую» куну, 1/25 долю не гривны «Русской Правды», а гривны серебра. Этимология древнерусского термина, послужившего названием скандинавского эртуга, выдает его происхождение: «тяжелая» куна соответствовала стоимости шкурки куницы в IX–X вв.
Подобные предположения, естественно, возникали не раз, но применительно к куне «Русской Правды» (поскольку исследователи не знали никакой другой куны), величине в 4 раза меньшей, и потому не приводили к убедительным результатам. Так, Η. П. Бауер, считавший первоначальной древнерусской куной дирхем, исходил из стоимости 1 дирхем за шкурку куницы; это мнение неоднократно повторялось и в последующей литературе (Бауер, 1937, с. 216; Херрман, 1986, с. 82; и др.). Между тем не вполне понятно, на каких источниках оно базируется. Насколько нам известно, единственным свидетельством такого рода является сообщение Ибрагима Ибн Якуба, что в Праге ок. 965 г. кунья шкурка шла за дирхем (Ibr. Ja’k., р. 46). Однако эти данные вызывают сильные сомнения в связи с тем, что Ибрагим Ибн Якуб (на что никто не обращал внимания) по неизвестной причине чрезвычайно завысил покупательную способность серебра. Действительно, за дирхем, по Ибн Якубу, в Праге можно было купить также 25 кур или пшеницы на 75 дней пути, т. е. ок. 50 кг (Jakob, 1927, s. 12). Это дает возможность сравнить данные испанского еврея с другими известными ценами на зерно в Центральной и Западной Европе той эпохи. Вспомним, что, согласно «Грацской глоссе», полумодий жита стоил 1 скот или 1,5 новых денария (эта цена, как уже указывалось, примерно соответствовала ценам, приведенным в каролингских капитуляриях рубежа VIII–IX вв.). Римский модий при фунте в 327,45 г составлял 8,732 л; при весе 1 л пшеницы ок. 750-800 г, а ржи — ок. 700-730 г (Witthöft, 1979, s. 501; idem, 1984, s. 121) для веса ок. 50 кг получим объемы ок. 62,5-66,7 и ок. 68,5-71,4 л или ок. 7,2-7,6 и 7,8-8,2 модиев соответственно; это ведет к ценам ок. 36,8-39,0 и 40,0-42,0 г серебра, т. е. 12-14 дирхемов. Если же составитель «Грацской глоссы» имел в виду не римский модий, а, что вероятнее, модий, введенный реформами Карла Великого («modium publicum et noviter statutum»: MGH LL Capp., 1, №28, cap. 4, p. 74; 794 г.) и составлявший 1,5 римских («Et qui antea dedit tres modios, modo det duos»: ibid., №35, cap. 44, p. 104; ок. 802/6 г.) — именно он более всего подходит к описанию «Грацской глоссы»: 1 модий = 90 пригоршням среднего человека — то итог будет еще выразительней: 18-21 дирхем. К такому же результату можно прийти другим путем, исходя не из нормы 50 кг пшеницы на 75 дней пути, а из свидетельства трактата некоего испанского епископа Эльдефонса (845 г.; трактат посвящен метрической стороне процедуры печения просфор), что новый Карлов модий (Эльдефонс называет его секстарием) пшеницы был достаточен для испечения 7 больших хлебов («... sextarium tritici ... ex quo septem panes formari possent»: Mabillon, 1724, p. 197); если посчитать 1 такой хлеб дневной нормой человека, то получим на 75 дней 75 хлебов, т. е. 10,71 модия пшеницы. При цене 2 скота за модий это дает 21,42 скота или 18,55 дирхемов. Таким образом, цена на зерно у Ибрагима Ибн Якуба сравнительно с ценами IX в. оказывается выше примерно в 20 раз! Конечно, следует считаться с возможностью изменений в уровне цен к середине X в., но, думается, не столь катастрофических. Можно также предполагать, что Ибн Якуб сообщает цену не на зерновой хлеб, а на муку, но и это не может уменьшить полученный результат более, чем в полтора раза.
Итак, на сведения о ценах в Праге, приведенные в записке Ибрагима Ибн Якуба, полагаться нельзя. Но других источников, которые бы сообщали о том, что мех куницы стоил 1 дирхем, нет. Зато есть текст, который подтверждает наше предположение о «тяжелой» куне как стоимости куницы.
Уже цитированное выше известие Ибн Русте (начало X в.) о куницах у волжских булгар в более полном виде звучит так: «У них нет денег ... дирхемы у них — куницы, причем одна куница обращается среди них [по цене] в два с половиной дирхема» (Заходер, 2, с. 34). В таком случае, принимая за дирхем Ибн Русте относительно стандартный дирхем IX— начала X в. с весовой нормой 2,986 г, получим в качестве стоимости куницы 7,465 г серебра. Эта величина весьма близка к весу «тяжелой» куны в 8,186 г, а если принять во внимание, что «тяжелая» куна, вероятно, соответствовала не стоимости куницы на «внутреннем рынке», которую приводит Ибн Русте, а ее экспортной стоимости, по которой мех куницы продавался древнерусскими купцами, то разницей между ценой по Ибн Русте и «тяжелой» куной можно будет пренебречь. Во всяком случае, сказать «три дирхема» для арабского автора значило бы допустить еще большую неточность (2,986×3=8,958 г). Данные Ибн Русте известны давно: знал о них и Η. П. Бауер, который, однако, не принимал их в расчет под тем предлогом, что у арабского писателя речь идет якобы о цене, которую хитрые аборигены навязывали заезжим арабам, тогда как фактически шкурка куницы стоила вовсе не 2,5, а 1 дирхем (Бауер, 1937, с. 216; забавно, что высказав эту ни на чем не основанную догадку, известный нумизмат в то же время упрекал в опрометчивости В. О. Ключевского, который-де положился на цены, «встречающиеся случайно [! — А. Н.] у одного восточного автора»: там же, с. 216, примеч. 3). Если же учесть, что теория Η. П. Бауера требовала, чтобы первоначальная куна была тождественна дирхему, то такое «опровержение» прямых показаний современника станет еще менее убедительным.
В
