Диалектика и материализм в классическом марксизме и в концепции Э.В. Ильенкова - Андрей Александрович Коряковцев

«во всем природном, научном и духовном развитии вообще…».

Фразу Г. Гегеля В.И. Ленин обрывает:

«…вот где зерно глубокой истины в мистической шелухе гегельянщины!»

(Ленин 1969a: 139).

Диалектика оказывается возможной только на основе единства природного и научного, природного («материального») и духовного («идеального»), деятельного (практического) и страдательного (созерцательного). Такое единство возникает в человеческой практике.

Материализм есть учение, отрицающее зависимость материи от идеи и проводящее различие между ними, разрывающее их тождество. Но и диалектика есть различение в конкретном тождестве, в том числе в тождестве бытия и сознания. Диалектика и материализм в своей истине оба противостоят тождеству бытия и мысли и поэтому совпадают по сути. Преодоление тождества на основе диалектики делает материализм последовательным. Равно как и диалектика, лишь став материалистической, может последовательно провести синтез противоречий и стать действительно диалектикой. Таким образом, изменяется не только диалектика, когда материализм вытаскивает ее из спекулятивного желе, изменятся и он сам. Но как?

Диалектика практического материализма.

В марксистской традиции идеализм и материализм имеют смысл только в рамках «великого основного вопроса всей, в особенности новейшей, философии» – «вопроса об отношении мышления к бытию» (Энгельс 1961e: 282). Однако марксистов не смущает тот факт, что данный вопрос возник в рамках философии, не имеющей никакого отношения к марксизму и даже враждебной ему. Первым, кто сформулировал его и разделил философов на «материалистов» и «идеалистов», был Платон (Платон 1923: 130, 131, 135). Это прямолинейное решение вполне соответствовало его дуалистическому миропониманию.

Ущербность платоновского разделения философов в том, что его критерий («первичность») никак не учитывает полифонию действительного человеческого мышления, всю совокупность способов построения философских конструкций, часто непоследовательно проводимых и перепутанных друг с другом. Именно при условии этой непоследовательности в размышлениях тех или иных мыслителей мы можем встретить глубокие прозрения и столь же глубокие заблуждения. Причем каждое из этих заблуждений и прозрений могут приписываться задним числом какой-то философской системе, в то время как на самом деле они есть результат прохождения пытливой философской мыслью конкретного пути – чаще всего не прямого, а представляющего собой лабиринт совершенно разных методов мышления. Этот феномен мы назвали полифония разумов – «тотальный полилог сложившихся и складывающихся» мыслительных традиций (Коряковцев, Вискунов 2017: 79).

Подобную сложность человеческого мышления почувствовал В.И. Ленин, когда заявил, что

«умный идеализм ближе к умному материализму, чем глупый материализм».

И добавил:

«Диалектический идеализм вместо умный; метафизический, неразвитый, мертвый, грубый, неподвижный вместо глупый»

(Ленин 1986: 220).

Сходные размышления можно найти и у Г.В. Плеханова (Плеханов 1958: 269).

Хотя Л. Фейербах в 1848 г. не менее пафосно, чем Ф. Энгельс в 1886-м, пишет об «основном вопросе философии», он рассматривает его под другим ракурсом:

«…этот вопрос принадлежит к числу наиважнейших и в то же время труднейших вопросов человеческого познания и философии, что явствует уже из того, что вся история философии вращается, в сущности говоря, вокруг этого вопроса»

(Фейербах 1955: 623).

Для Л. Фейербаха он решен, но он считает, что этот вопрос не является решенным для его предшественников, отсюда и последовательная непоследовательность в их взглядах (скажем, у Р. Декарта (Фейербах 1967a: 322 – 325)). Поэтому Л. Фейербах остается верен своему принципу разделять философов по используемому ими методу философского конструирования. Ф. Энгельс же, заимствуя у Л. Фейербаха общую мысль (Энгельс 1961e: 282), воспроизводит платоновскую дуалистическую схему, унаследованную поздними марксистскими школами.

Представители этих школ понимают материализм как учение о зависимости человеческой жизни от экономических факторов, точнее от труда. Речь идет об экономическом редукционизме, который лишает самостоятельного содержания все сферы человеческой жизнедеятельности, кроме экономики, а любую человеческую жизнедеятельность рассматривает как деятельность, производящую стоимость, как труд. Мысль о том, что «человека создал труд» – орудийная целенаправленная деятельность, изменяющая вещество природы – является общей для философии Просвещения, для советской философии и для позднего Ф. Энгельса (Энгельс 1961c: 486 – 499).

Э.В. Ильенков в «Диалектической логике» воспроизводит эту концепцию. Он максимально сближает К. Маркса и Б. Франклина (Ильенков 2010: 280) на том основании, что оба указывали на важность орудийной деятельности. Но в этом отношении «марксистами» можно считать Т. Мора, Д. Дефо и многих других мыслителей просветительской эпохи. Почему в таком случае К. Маркс дистанцировался от данной традиции (Маркс 1974b: 114), подчеркнув, что «грубый коммунизм» основан на общности труда (Маркс 1974b: 115)?

Сам Э.В. Ильенков мыслит в духе «казарменного коммунизма», когда рассуждает: только с формальной точки зрения нельзя подводить под категорию труда деятельность Моцарта, Л. Толстого, Рафаэля или И. Канта; они так же трудились, как и «рабочие машиностроительных заводов или мастерских» (Ильенков 2010: 280). Мол, не играет никакой роли, что в случае с рабочими, выполняющими преимущественно монотонные, механические операции, воспроизводство общественного содержания исключает свободное и расширенное воспроизводство личности трудящегося, тогда как в случае с вышеупомянутыми персонами, наоборот, их деятельность предполагает самореализацию. Советский философ выдает односторонние виды труда, современником которых он был, за универсальные. Это не случайно, раз для него общественным субъектом является труд (Ильенков 2010: 54), а не индивид. У него получается лишь описать отчужденный труд: человек принадлежит труду, работе. Как должное преподносится этот вариант трудовых отношений, а не противоположный, когда труд со всеми его условиями контролируется работником. Отвлекаясь от потребностей индивидов, невозможно провести разницу между отчужденным трудом и свободной деятельностью.

Конечно, если рассматривать Советский Союз как «идеальное», сведенное к декларациям и программам, то перед нами предстанет «царство свободы». Но если обратить внимание на материалистические предпосылки его воспроизводства, прежде всего на разделение труда, имеющее принудительный характер и потому подразумевающее существование институтов принуждения (отрицать которые просто нелепо), то все окажется иначе, противоречивее.

По К. Марксу становление общественного человека связано с отчужденным, принудительным, а вначале и вовсе «животнообразным» и «инстинктивным» (Маркс 1960b: 189) трудом. Чтобы формула «человека создал труд» стала марксистской формулой, необходимо ее поместить в контекст марксовой теории отчуждения, и тогда она будет звучать так:

«человека создал отчужденный, принудительный труд».

Иначе нам не понять, чем отличается учение К. Маркса от конструкций «казарменных коммунистов» и буржуазных политэкономов.

Э.В. Ильенков проигнорировал то обстоятельство, что К. Маркс противопоставил обществам, основанным на труде, общественные связи, создаваемые в процессе универсальной самодеятельности индивидов (Маркс 1980a: 481 – 482). Место экономического редукционизма в его социальной теории занял экономический детерминизм – учение о роли экономической причинности в общественно-исторической иерархии и взаимосвязи разных видов человеческой