Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

исключительную способность, зачастую лишь подкрепляют антропоцентрические установки ученых, проводивших эксперименты. И как только вы распознали этот предрассудок, его больше невозможно развидеть. Для многих из нас он становится откровением, иной точкой зрения на мир, вдыхающей новую жизнь в наше окружение. Благоговение больше не зарезервировано для торжественных случаев, таких как нападение гориллы, – его может внушать сетчатый узор прожилок на листочке, шаловливый порыв ветра, раскатистый стрекот цикад. Этот сдвиг восприятия раскрывает величие в том, что прежде показалось бы обыденным, и заставляет нас удивляться и чувствовать свою взаимосвязь с более масштабным земным нарративом. Жажда подобного опыта и обсуждений среди студентов ощутима и только усиливается.

Среди коллег я тоже чувствую невысказанную связь, образующуюся между представителями различных дисциплин, которые регулярно бросают в своей работе вызов антропоцентризму. В их числе поэты, писатели, физики, философы, богословы, художники, историки, специалисты по деколониальным исследованиям, антропологи, экологи и многие другие. Это ширящееся и разнообразное движение имеет много названий: биоцентризм, постгуманизм, новый анимизм. В реальности это не столько организованное движение, сколько общее мировоззрение, разделяемое теми, кто отвергает превращение природного мира в товар и тенденцию механизировать саму жизнь. Вместо этого такие люди ищут более глубокого понимания и взаимосвязи с землей и мириадами ее чувствующих обитателей. Они учатся у земли и местной экологии, вместо того чтобы пытаться овладеть ими и контролировать их. Они подозревают, что нам в конце концов придется умерить свои технологические амбиции, нашу слепую преданность приманке прогресса. Это люди, открытые разучиванию. Постоянно помнящие. Люди, которые, обратимся к словам Робинсона Джефферса, “влюбились вовне” в окружающий мир[631].

Как мог бы выглядеть мир вне ограничивающих рамок веры в человеческую исключительность? Устаревшие антропоцентрические нарративы мешают людям вообразить, чем еще мог бы быть мир (и мы сами). А без свежего видения или вдохновляющей истории многие чувствуют разочарование и апатию. Наш опыт и представления о мире диктуют то, как мы ведем себя в нем. Иными словами, “мировоззрение” – это не просто нечто такое, что существует лишь в нашем сознании, оно становится проживаемой практикой. Отучиться от культа человеческой исключительности важно, поскольку это преображает наши взаимоотношения с природой, воплощаясь в наших действиях – в наборе будто бы малых дел, которые в накопительных масштабах человечества меняют мир.

Хотя я исследовала и преподавала данную тематику много лет, порой я все еще ловлю себя на том, что попадаю в ловушку мифа о человеческой исключительности, и несомненно, следы этого предрассудка присутствуют на страницах моей книги. Безусловно, я сожалею о подобных промашках, ведь я продолжаю отучаться от этой устойчивой идеологии! Эту книгу я начала писать в 2020 году, и к тому времени, как я ее закончила, я осознала, что хотела бы сказать гораздо больше и многое, вероятно, выразила бы в иной форме. Я все еще учусь тому, что, по моему убеждению, истинно применительно к миру, и ищу способы, какими хотела бы быть ему сопричастной.

Философы Валери Тибериус и Джон Уокер исследуют, почему гордыня считается пороком[632]. Они утверждают, что заносчивые люди не только дурно поступают с другими, но и мешают собственному благополучию по двум основным причинам. Во-первых, заносчивость препятствует установлению настоящих дружеских отношений с другими, поскольку не позволяет выстроить отношения, основанные на взаимообогащении. А во‐вторых, заносчивость лишает человека возможности раскрыть свою истинную природу, ведь глубокие взаимоотношения служат бесценным источником самопознания, “зеркалом души”[633]. Хотя исследование Тибериус и Уокера сосредоточено на человеческих взаимоотношениях, ту же самую логику можно запросто применить к нашим взаимодействиям с другими формами жизни. И раскрывается истинная цена нашего отчуждения от остальной природы: помимо того, что культ человеческой исключительности ограничивает наше понимание всех этих замечательных существ, он еще ограничивает более глубокое понимание самих себя.

Так что значит быть человеком? Первую подсказку, пожалуй, дает само слово “человек” – по‐английски human. Это слово происходит от латинского humus, что значит “почва”. Быть человеком – значит принадлежать почве, не отделяя себя и не ставя выше любых других существ, с которыми мы делим эту планету. Так почему мы настаиваем на ином? Существует ли альтернатива этому вековому защитному механизму?

Согласно мнению специалиста по культурной экологии Дэвида Абрама, ответ может заключаться в еще одном слове с тем же корнем: humility – “смирение”, состояние близости к земле. Как указывает Абрам, подобные этимологические связи предполагают, что мы наиболее человечны, когда поддерживаем смиренные отношения с окружающим миром[634].

Несколько лет назад на званом ужине меня спросили, какую эмоцию или черту характера мне бы хотелось усилить в каждом человеке, если бы я могла дать людям специальную таблетку. Так как я занимаюсь исследованиями эмпатии, все ожидали, что я выберу ее. Мой друг предложил “благоговение”, и я согласилась с его выбором. Но сегодня, по зрелом размышлении, я бы выбрала смирение – добродетель, которой благоговение часто способствует.

Смирение подразумевает реалистичный, честный взгляд на себя наряду с признанием значимости и вклада других[635]. Оно считается основополагающей добродетелью, поскольку противостоит эгоистичным и социально вредным склонностям типа высокомерия. Однако смирение – одна из наименее изученных добродетелей в социальных и психологических науках[636]. Немногие существующие исследования по нему показывают, что смирение приносит самую разнообразную пользу в межличностных отношениях (такую как оздоровление социальных связей и повышение альтруизма) и в жизни самой личности (например, повышение благополучия и жизнестойкости). Но опять же практически во всех случаях исследования смирения сосредоточены на восприятии человеком себя по отношению к другим людям. Что, если примерить эту невоспетую добродетель к нашим отношениям с остальным живым миром и к науке, стремящейся его понять?

Давайте теперь вернемся к высокомерной обезьяне из заглавия. В классическом греческом театре смирение противопоставлялось гордыне – чрезмерной гордости, заставлявшей человека переоценивать собственные способности. Гордыня зачастую приводила к трагедии: те, кто нарушал естественный порядок вещей, сталкивались с гневом Немезиды, богини, восстанавливавшей космическое равновесие и справедливость. Нынешние кризисы – изменение климата, пандемии и разрушение окружающей среды – можно рассматривать как наказание, наложенное на нас природой за нашу гордыню. Но вместо того, чтобы пытаться разрешить эти кризисы с помощью тех же исполненных гордыни установок, которые их породили, нам, вероятно, будет полезно смириться. Созрел момент для развязки пьесы – по‐гречески anagnorisis, “узнавание” – глубинного осознания, позволяющего перейти от неведения к знанию. Anagnorisis раскрывал фундаментальные истины, касающиеся идентичности персонажа или природы его положения и отношений, отмечая важный поворотный момент, приводивший либо к трагическому краху, либо к преображению протагониста. Сквозь призму этой метафоры нынешний поворотный экологический момент может рассматриваться как оптимистически, так и пессимистически, но я воздерживаюсь от выбора того