Займись ничем: система долгосрочной продуктивности - Джозеф Джебелли

Однако исследования последних пятнадцати лет показывают, что при разумном подходе праздные размышления повышают интеллект, креативность, социальную эмпатию, способность к эмоциональной регуляции и умение прогнозировать будущее. Блуждание ума укрепляет синаптические связи мозга, меняет мозговой кровоток и кровообращение и снижает риск развития неврологических заболеваний, таких как депрессия и деменция. Как видите, витать в облаках не так уж вредно.

Сам процесс праздных размышлений еще не до конца изучен, но известно, что сеть оперативного покоя играет в нем ключевую роль. Участок сети оперативного покоя, наиболее активно вовлеченный в процесс блуждания мыслей, — медиальная височная доля. Это подсистема, которая регулирует такие функции, как зрительное восприятие, эмоции, память, речь и аспекты творчества: дивергентное мышление, способность к созданию визуальных образов и сочинение стихов. При повреждении этой области человек меньше предается праздным мыслям, и его фантазии теряют оригинальность (в одном исследовании выяснилось, что люди с поврежденной медиальной височной долей способны думать только о настоящем). У опытных медитаторов, которые провели более 3000 часов, наблюдая за мыслями в ходе созерцательной практики, выявляется высокая мозговая активность в медиальной височной доле и сети оперативного покоя в целом. Практика медитации осознанности и праздные размышления объединяет то, что мыслительный процесс находится в центре и того и другого, но в ходе медитации осознанности мы концентрируемся на настоящем, а в ходе праздных размышлений могут возникать мысли о прошлом, настоящем и будущем.

Следует признать, что мы еще далеки от истинного понимания нейробиологии праздных размышлений. У всех исследований на эту тему есть тот или иной изъян. В лабораторных условиях трудно запечатлеть спонтанную и непредсказуемую природу мышления. «Дикая» мысль как дикий тигр, но лаборатории он становится полуодомашненным котом на поводке — полезным и по-своему интересным, но лишенным свирепости Шер-Хана.

Вот почему техника, которую придумал Рассел, так важна. Попросив человека описать, о чем он думает в случайный момент, мы избегаем ошибок лабораторных наблюдений и получаем более достоверную картину истинного внутреннего опыта. Цель описательной выборки опыта — составить откровенное, непредвзятое представление о странных и уникальных мыслях, которые у каждого свои. Так хотя бы на миг мы можем увидеть Шер-Хана.

Мыслительный процесс, остановленный в случайной точке, дает нам бесценное представление о человеческой оригинальности и таинственной работе творческого разума. Запись моей выборки, приведенная в начале этой главы — яркое описание черного пятна и слова «свет», явившегося мне в воображении, — показывает, что наш мозг живет богатой и бурной внутренней жизнью, куда более хаотичной и менее упорядоченной, чем мы можем себе представить. Это заставляет нас иначе взглянуть на саму природу мышления и начать ценить обширные и неизведанные области разума, где размышления и идеи существуют в самой элементарной форме.

Конечно, в ходе выполнения этой практики таймер не всегда останавливал меня в моменты, когда мысль блуждала. Как и у большинства людей, у меня возникали мысли, которыми я предпочел бы не делиться, и личный опыт, который хотелось бы сохранить в тайне. Но Рассел предупреждал, что могу пропускать звуковые сигналы и не говорить на неудобные темы. Кроме того, я всегда мог отказаться от эксперимента. И вот в течение следующих нескольких месяцев, доверившись Расселу и его команде, я начал исследовать свой «ум-обезьяну» и погрузился в его изучение глубже, чем когда-либо.

Пуанкаре пережил удивительное озарение в начале своей карьеры, когда ему еще не исполнилось и тридцати. Он безрезультатно пытался решить математическую задачу и понял, что чем больше старается, тем больше решение от него ускользает. Чувствуя усталость и фрустрацию, он решил сделать перерыв и, как обычно, покататься на автобусе.

Позже Пуанкаре вспоминал, что решение внезапно пришло к нему, когда он садился в автобус, хотя все его предыдущие размышления уводили его в другую сторону, как он позже написал. Пуанкаре не знал, что его сеть оперативного покоя все это время активно работала над поиском решения, хотя самому ему казалось, что он ничего не делал.

Собирая материал для этой книги, я неоднократно слышал похожие истории. Это классический пример так называемого эффекта инкубации — феномена, при котором решение трудной задачи внезапно находится само собой, стоит лишь отвлечься и абстрагироваться на какое-то время. Осознанный ум Пуанкаре был глубоко сосредоточен на задаче, но решение пришло в момент расслабления и отдыха. Когда мы делаем перерыв в напряженной работе, сеть оперативного покоя освобождается от ограничений мышления, ориентированного на решение задач, и начинает по-новому обрабатывать информацию. Это приводит к творческим прозрениям, взявшимся словно ниоткуда. Подобно Пуанкаре, я решаю сесть в автобус, прихватив с собой таймер, и понаблюдать, какие прозрения подарит мне моя сеть оперативного покоя — и подарит ли.

Я сажусь в лондонский автобус № 168, следующий в южном направлении, рассеянно смотрю в окно и наслаждаюсь поездкой. Долгое время ничего особенного не происходит. В голове у меня пусто. Появляется желание поерзать или взять газету с соседнего сиденья, но я борюсь с ним. Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе, что моя цель — бездействовать, и это нормально. Я устраиваюсь поудобнее.

В Холборне я вижу оранжевый фонарь черного такси. Но мои мысли не о фонаре; перед мысленным взором возникает туманный образ матери. Я думаю о том, что мои родители стареют, и я должен чаще их навещать…

Раздается звуковой сигнал.

Рассел внимательно слушает мой рассказ.

— Значит, в момент, когда раздался звуковой сигнал, вы испытывали что-то вроде сожаления, что редко навещаете родителей?

— Да.

— Вы переживали это на когнитивном уровне?

— Да, и, как ни странно, визуально. Я буквально видел мать поверх такси.

— А когнитивный аспект — как он проявлялся?

Я долго молчу. Не знаю, что ответить.

— Мысли просто возникали, и все, — наконец отвечаю я. — Это был не внутренний голос. Мысль возникла в сознании, но я как будто был ни при чем.

Почувствовав мою растерянность, Рассел приостанавливает сеанс и объясняет:

— То, что с вами произошло — классический пример несимволического мышления. Вы думаете, но в сознании не возникает ни слов, ни изображений; мысль не привязана к внешним символам. Вы ощущаете мышление как опыт.

Если допустить, что несимволическое мышление существует (а не все с этим согласны), это довольно интригующее явление. Оно подразумевает, что мыслительный процесс не всегда связан с изображениями и прочими узнаваемыми символами, а мысль может существовать без привязки к сенсорным и символическим проявлениям. Феномен несимволического мышления опровергает традиционное представление, согласно которому мысль всегда сопряжена с внутренней речью или мыслеобразами. Он заставляет задуматься о разнообразии мыслительных процессов и