Рассказы 35. Главное – включи солнце - Артур Файзуллин

– Ты мне их показала? – все же спросил я. – Специально вчера?

– Нет! – всплеснула руками Шу, и даже подалась мне навстречу, до того ей хотелось оправдаться. – Я просто не могу… быть вне воспоминаний. В том, первом троллейбусе я, наверное, никогда не ездила и не смогла бы в него зайти.

Верил ли я в совпадения прежде? Иногда с ними так удобно.

– И давно они?.. – спросил я, когда чай совсем остыл. – Ты знаешь?

– Десять лет, – не колеблясь ответила Шу.

Десять лет… Каким же хитрым и изворотливым нужно быть, чтобы целых десять лет безупречно обманывать? Замельтешили перед глазами фрагменты прошлого, где мы с папой и мамой отдыхали в Крыму, папа мазал маме спину и незаметно нарисовал пожирнее сердечко, мама так и загорела, с этим сердечком, но даже не обиделась. Как он приносил цветы без повода, утешал ее, когда они потеряли моего нерожденного брата или сестру… Столько всего был прожито за последние десять лет. И всегда, всегда декорацией позади маячила эта женщина, мама Шу…

– А про меня ты знала?

– Знала, что ты существуешь, – кивнула Шу. – А потом, когда ты посмотрел на меня в троллейбусе, узнала – вы с ним очень похожи.

– И вы с мамой.

Шу слабо улыбнулась.

И только тогда я осознал, насколько она одинока и потеряна. Как давно она застряла? Неужели настолько, что, помыкавшись, решила просто продолжать жить? Ездила в музыкалку на троллейбусе, сохраняя то странное и необходимое чувство обыденности?

Эти вопросы я задал себе намного позже. А тогда я просто встал, подошел к ней и сказал:

– Хорошо, что ты больше не одна.

Шу бессильно рассмеялась, а затем развернулась и уткнулась лицом мне в грудь. Теперь я мог ее по-настоящему обнять.

Мне и сейчас кажется, что это было важнее всего, что случилось после.

Он обнял меня. По-настоящему и по-мужски крепко, как никто и никогда. Я призналась, что существую лишь наполовину, а он не ушел, не обвинил меня в сумасшествии. Какой он был горячий, мой Тёма!

Прости, меня. Мне так жаль.

В замке скрипнул ключ, тихо хлопнула дверь. Мама Шу все делала неслышно: сняла промокший плащ, на цыпочках прокралась в ванную, приоткрыла кран настолько, чтобы вода попадала точно в сливное отверстие. Вымыв руки, села на табурет у двери, рядом с тумбой, на которой лежали перчатки, ключи и громоздкий проводной телефон. Она набрала номер.

– Здравствуй, Сереженька.

Я понимал, что никакого другого Сереженьки в ее жизни быть не может. Понимала и Шу, судя по застывшим глазам.

– Знаю, прости, – сокрушенно признала женщина, чьего имени я так никогда и не узнал. – Просто мне что-то так плохо без тебя. Может быть, всего минуточку, я тут, у мамы…

Отец ответил ей резко. Она закивала. Нервной рукой начертила в записной книжке трехмерный кубик.

– Знаю, знаю, – продолжала каяться мама Шу. – Но я ведь ни разу за десять лет тебе сама не позвонила… А сейчас мне просто очень нужно тебя увидеть, понимаешь?

Я взглянул на календарь, который висел на стене над телефоном: третье февраля. Почему отец не понимал? Что у него такое случилось, что он не мог встретиться с женщиной, которая так его любила? Или он просто не мог уйти, потому что с мамой у них все шло вкривь и вкось? Эта женщина, наверное, была ему небезразлична, раз он ездил к ней и возил деньги целых десять лет, но лишь до тех пор, пока она могла безмолвно ждать. Лишь до тех пор, пока была ему удобна.

– Приедешь? – прошептала мама Шу с надеждой. – Хорошо, Сереженька. Я буду ждать.

Она положила на колени трубку, из которой разлетались гудки, и сидела неподвижно так долго, что у меня затекла спина от неподвижности.

– Она заболела? – спросил я у Шу. – Хотела ему рассказать и не смогла?

Шу мотнула головой. Глаза у нее покраснели. Женщина наконец нашла в себе силы встать и прервать муторный писк из трубки.

– Опять пресмыкаешься? – вдруг донесся из комнаты скрипучий голос.

Бабушка, которой не было, была. И она не могла промолчать:

– Позор, позор ты, стыдно слушать…

Хлопнула дверь.

– Она не вернулась? – спросил я. – Больше не вернулась?

Шу молча заплакала.

Да, она больше не вернулась. Оставила меня у бабушки, а сама уехала, как потом сказали, на электричке. Вышла на станции. Там ее и нашли.

Не дождалась Сереженьку.

Я с трудом продержался до вечера, замкнутый в периметре своей комнаты. Я мерил ее шагами, а когда голова кружилась слишком отчаянно, ложился на застеленный горячими простынями диван, но не мог уснуть. Едва стукнула дверь, я вылетел в коридор. Отец спросил у меня растерянно:

– А мама где?

– Еще не пришла, – ответил я.

Отец кивнул. Вымыл руки, переоделся и загрохотал на кухне сковородкой со вчерашними котлетами. Я сел за стол и, подперев горящую щеку рукой, спросил:

– Когда ты разлюбил маму?

Отец обернулся, хмурый, с бегающими глазами.

– Я не разлюбил, – сказал он твердо. – У всех бывают плохие периоды.

– И другая женщина? Тоже – у всех?

У него побагровели уши и пятнами пошел рыжеватый загривок. Папа вернулся к котлетам на сковородке, они шипели и подгорали.

– Это тебя не касается, – не стал отпираться он.

– А я-то думал, во всем виновата мама. Дурак, получается.

С грохотом упала на кафель вилка, которой папа переворачивал котлеты. Он поднял ее и бросил в раковину.

– Думай что хочешь. А мы как-нибудь без твоих фантазий разберемся.

Я понял, что ничего из этого разговора не выйдет. Тем более в коридоре возникла мама, заметно веселее, чем обычно, и с букетом цветов. Отец, выглянув из кухни, увидел их, но ничего не сказал. На календаре в кухне было третье февраля.

В коридоре зазвонил телефон. В ванной шумела вода – мама набирала воду под цветы в вазу. Папа, обтерев руки о домашние штаны, потеснил меня бедром и недовольно схватил трубку на скрученном проводе.

– Я же говорил, не звони мне! – прошипел он, едва заслышав знакомый ему голос.

И тогда я все понял.

Милый мой Тёма, Тёмочка… Зачем же так?

– Ты куда намылился? – нахмурился папа, глядя, как я натягиваю пуховик и ботинки. – Наташ, он куда-то уходит.

Но мама не услышала, а я выскочил на лестничную клетку, и папа, к счастью, не бросился следом. Думаю, я не особенно-то его волновал. Точно уж меньше, чем мамины