Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

Все парни из моей дружины прошли Игры Ариев и имели опыт боев с Тварями, но сражаться в Порталах им еще не приходилось. Они переминались с ноги на ногу за моей спиной, и я отчетливо ощущал страх, который источали несколько десятков рунных аур. Не панику и не ужас, а именно нормальный страх воина, который заставляет двигаться точнее и думать быстрее.

Гдовский стоял рядом, прислонившись плечом к стволу исполинского дуба, и невозмутимо смотрел в лесную даль — туда, где под зеленым пологом леса разливалось мерцающее неоновое свечение.

— Третий или четвертый уровень, — с досадой сказал он и покачал головой. — Мы потеряем много ребят…

— Воевода на помощь не придет? — спросил я без особой надежды на положительный ответ и посмотрел на бывшего наставника.

— Даже не подумает, — хмуро ответил Волховский-старший, который возник рядом настолько бесшумно, что я едва не вздрогнул. Он опирался на свою неизменную трость с серебряным набалдашником, а его безупречно отглаженный черный мундир смотрелся странно и неуместно. — Слишком низкий уровень угрозы. А мне, как члену Имперского Совета, даже находиться здесь запрещено…

— Так почему ты здесь, а не в своем кабинете в Кремле? — язвительно спросил Алексей, стоящий по левую руку от меня, и зло зыркнул на деда.

Волховский-младший был облачен в военную форму, на поясе висел меч, а на запястье сияла золотом пара рун. Со времени Инициации прошло достаточно времени, чтобы он перестал морщиться от запаха крови, но недостаточно, чтобы смотреть на приближающийся бой без смеси возбуждения и страха, которая читалась в каждом его движении.

— То ли из-за непутевого правнука, то ли из-за неопытного молодого князя — еще не решил, — холодно отбрил его старик, даже не удостоив взгляда.

Алексей открыл было рот, чтобы начать пикировку, но я предупреждающе поднял руку. Мой адъютант настоял на своем участии в предстоящем бою, несмотря на мои возражения. У него на запястье было всего две руны, но он уперся как старый мерин, и я уступил. Парень должен был получать боевой опыт не только снося головы душегубам и насильникам.

Прорыв пульсировал словно огромная медуза. Сам я медуз не видел, но в старых хрониках наши предки всегда использовали именно такое сравнение. По поверхности колеблющегося пузыря пробегали яркие неоновые всполохи, и он переливался всеми оттенками синего. Периодически изнутри портала прорывался свет — такой же холодный, как взгляд голубых глаз старика Волховского.

— Ну, давай, Олег — твой выход, — шепнул Гдовский, толкнув меня плечом, и тем самым вывел из оцепенения.

Я повернулся к дружинникам и оглядел их неровный строй. Шестьдесят пар глаз смотрели на меня, стараясь спрятать мучивший их страх под масками нетерпения и любопытства. Военег Вронский стоял в первых рядах, скрестив руки на груди, и его серые глаза были абсолютно спокойными. Этот не боялся, а терпеливо ждал.

— Вы — лучшие воины, что есть у Псковщины. Каждый из вас прошел Игры, видел кровь, потерял множество товарищей и все равно стоит в этом строю, — спокойно произнес я, отказавшись от лишнего пафоса и длинных театральных пауз. — Внутри этого удого пузыря нас ждут Твари. Много Тварей. Они пришли на нашу землю, и нам предстоит их в нее втоптать. Не ради Императора, меня или княжества, а ради тех, кто живет в наших домах. Ради матерей, отцов, сестер и братьев. И я и вы знаете, что нужно делать, так давайте же сразимся так, чтобы ни одна Тварь не покинула Прорыв!

Криков поддержки не было, как не было и аплодисментов. Впрочем, я на них и не рассчитывал. Парни смотрели на меня, не отводя взглядов, и старались скрыть свой страх даже от самих себя, но каждый из них прекрасно осознавал, что этот бой может оказаться последним.

— Действуем малыми группами, что бы ни случилось! — деловито добавил Гдовский, выдержав приличествующую моменту паузу. — Мы с Олегом будем поддерживать вас! Волховский, от Вронского ни на шаг!

Алексей кивнул — коротко, без лишних слов.

Я оглянулся на Волховского-старшего. Старик все так же смотрел на купол с бесстрастным выражением лица, опершись на свою неизменную трость двумя руками. Я даже предположить не мог, о чем или о ком он думает. Его взгляд был абсолютно непроницаемым, но характерная поза выдавала внутреннее напряжение.

— Береги себя, — сказал он, не повернув головы, и я не понял, к кому он обращается — ко мне или к Алексею.

— Постараемся, — ответил я за нас обоих, пока его правнук не выдал очередную колкость, и направился к мерцающему мареву.

Через полупрозрачное силовое поле я шагнул как безрунь — без скачков и дешевой демонстрации княжеской удали. Это напоминало нырок в холодные глубины Ладоги: заложило уши, сдавило грудь, а картинка перед глазами немного расфокусировалась, будто смазанная толщей воды.

Это ощущение прошло через секунду, но появилось мерзкое послевкусие: металлический привкус на языке и зуд на коже, словно от воздействия слабых разрядов электричества — многочисленных, но недостаточно мощных, чтобы причинить боль.

Тварей из Прорыва лезло немало. Транслируемая ими мощь оглушила и продолжила давить на разум. Я поморщился, тряхнул головой, попытавшись избавиться от неприятного чувства, сделал несколько шагов вперед и оглянулся.

Дружинники появлялись в Прорыве, материализуясь внутри голубого купола один за другим. Изнутри он был похож на огромный колышущийся мыльный пузырь — казалось, ткни его посильнее, и он лопнет.

Радужная пленка переливалась всеми оттенками синего спектра и ритмично пульсировала. Воздух внутри ощущался плотнее, чем снаружи, но в этом я уверен не был.

Впервые в жизни мне в голову пришла пугающая мысль: а что, если эта штука действительно схлопнется? Останемся ли мы живы, а если да, то где окажемся в следующее мгновение? Я отогнал эту мысль — сейчас было не время для философских упражнений.

Через мгновение рядом появились Гдовский и Алексей. Волховский-младший шагал, схватившись руками за голову: переход через границу Прорыва дезориентировал его гораздо сильнее, чем остальных. Он сильно побледнел, а на лбу выступила испарина. Гдовский же выглядел собранным, как всегда, он прошел через сотни таких порталов и давно выработал способность не замечать первую волну дезориентации.

Лес внутри Прорыва выглядел неправильно и чужеродно. Кора отливала металлическим блеском, словно покрытая тончайшей пленкой ртути. В трещинах пульсировал слабый синий свет — равномерно, как сердцебиение спящего. Иголки светились неоном, а трава под ногами хрустела как