Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
В тот год я искал следы Рейна к «западу» от земель Комариного Пастуха, среди мшистых кольцеобразных скал, подступающих к Червивым топям, тянущимся отсюда почти до самого Гнезда и занимающим пространство, сопоставимое с размерами некоторых стран.
Там было пусто и одиноко, а ветер выл в дырах колец, пролетая сквозь тысячи этих странных объектов, заставляя их дрожать и светиться, а к утру истекать туманом, саваном, собиравшимся над забытыми костями людей эпохи восстания Когтеточки.
Именно в этом скорбном месте, сыром, исполненном тоски и странных миражей — меня настигла судьба.
Я попал в ловушку, старую магическую сеть, расставленную кем-то из колдунов, а может и суани, на того, кого и в мире-то уже давно нет. Полагаю, как и создателя этой дряни.
Я угодил в лабиринт, из которого не было выхода, как ни старайся. Куда бы ты ни пошёл, всегда оказываешься на одном и том же месте, двигаясь по кругу, словно заблудившаяся крыса.
Это была плохая смерть от голода и жажды. С мучительными мыслями о том, что я подвёл Элфи, оставив её одну, не смог найти брата и Оделию. Я был полон разочарования на свой счёт.
Потом сделалось тёмно. А после я стал древом. Ощущая все грани мира, наслаждаясь его свежестью и упиваясь соками, которые насыщали меня и лечили.
Смерть была не так уж и плоха на её последнем этапе, и подобная вечность меня вполне устраивала.
Но я был рождён.
Исторгнут из ствола, оставив на коре древа ярко-лиловый шрам. Валявшийся в опавших белых лепестках. Мало что понимающий, но всё ещё живой.
Опять живой.
Видит Рут и все драные совы, я искал решение. Перерыл и свою библиотеку, и университетскую. Зарылся в ботанику и дневники путешественников. Даже поднял старые хроники времён Когтеточки, но так и не разобрался. Решив, что мне подарили новый шанс непонятно ради чего.
Ещё год после этого воскрешения я просыпался в кошмарах, и сидя взмокший смотрел на мерцающую каштановую свечу или розовый хищный месяц, не понимая, где сон, а где… явь.
Я жив? Или мёртв? Это прошлое или будущее? Всё реально или у меня лишь длительная агония из-за голода, и я до сих пор нахожусь среди мха, лишайника, да ветра, несущего с болот запах тухлой воды.
Я заставил себя поверить в реальность и жить дальше. Заботился о древе и Элфи. Всё чаще отправлялся в Ил вместе с «Соломенными плащами». Искал следы брата, иногда уходя в долгие рейды по белым пятнам чуждого мира.
И… умер.
Во второй раз. Даже не поняв как.
Появился перед Элфи, читавшей книгу, потерявшей надежду, что я вернусь из Ила.
Если между моей первой гибелью и «рождением» прошло не больше пары дней, то во второй раз минуло пять долгих месяцев.
Так мы поняли, что возвратиться я могу лишь после того, как древо зацвело. С учётом, что цветение не всегда происходит ежегодно, время возвращения назад получается величиной очень относительной. А порой даже… сомнительной.
Позже мы не один раз говорили с Элфи о нашем «подопечном». Пытаясь понять логику, механизм. Конечно же, никакого Сытого Птаха ничего не поняли. Но моя воспитанница высказала очень разумную вещь — ни одна яблоня не будет плодоносить вечно. Рано или поздно, даже зацветая, даже живя ещё десять или двадцать лет, на ней больше не появится ни одного яблока.
Очень простая и изящная аналогия. Сколько ещё раз у меня осталось? Два? Три? Сто? Или ни одного? Когда — оно больше не сможет спасать меня? Или не захочет?
Я не готов был проверять. И совершенно не чувствовал себя неуязвимым, став куда более осторожным, чем прежде. И, признаюсь вам, отлично получалось (тут я вру, конечно) до тех пор, пока на моём пути не оказался целый Светозарный.
Рут трижды дарила мне шанс. Совершенно не хочу проверять, есть ли четвёртый. А ещё страшусь узнать, чем или кем я должен буду заплатить, когда ко мне придут и объявят цену за воскрешение.
Вряд ли у меня будет возможность отказаться.
Ах, совсем забыл. Я человек, склонный проявлять любопытство, время от времени, быть может на свою беду. Так что где-то через год после той второй смерти (а точнее появления после неё), я оказался в местах, где меня не стало. И нашёл самого себя. Точнее то, что от меня осталось. В черепе была дыра от ружейной пули — кто-то ловко меня подкараулил.
В Иле такие неприятности случаются. Люди — такая же угроза, как и местные хищники. Порой даже хуже.
Но не всем уготовано хоронить самого себя. Думая, кто из нас двоих более настоящий.
Я?
Или он?
Или тот, самый первый, кто до сих пор лежит где-то в магической ловушке, в лабиринте у Червивых болот.
Знаю лишь одно: древо создавало идеальную копию. Ничем не отличавшуюся от истинного… хм… меня. Ни мыслями, ни памятью, ни телом.
Розовый месяц, брошенный невидимой рукой, сверкал в глазах Элфи призраком Ила, помечая её, как свою собственность.
В маленькой, похожей на пенал комнате было душно из-за летней жары. Пахло сухой травой, солью, старыми половыми тряпками, мёдом и затаившейся угрозой.
Элфи сидела на стуле полностью обнажённая, встретив меня гаденькой улыбочкой.
— Серьёзно? — холодно вопросил я, плотно закрыв за собой дверь. — Ты, действительно, думаешь, что можешь этим смутить меня?
Она победно улыбнулась:
— А что? Разве не получилось?
— Пока только вышло зародить во мне мысль, что тебя не стоит кормить тем, что ты так любишь.
Её белки почернели, ввалились внутрь, растаяли, обнажая тёмные провалы пустых глазниц. Элфи нырнула в ворох зелёной шерстяной шали, горой возвышавшейся над полом, повозилась там, выбралась назад старым скособоченным чудовищем, щеголяя привычным образом маленькой несчастной старухи.
— Я всего лишь пошутила, — шёпот Личинки был лепестками миндаля, подхваченного ветром. Чуть отвлёкся и уже упустил момент, когда и куда они улетели. — Ты просто не понимаешь шуток. Я уже думала, что ты гниёшь где-то под месяцем, а твоими глазами играют щенки седьмых дочерей, так долго тебя не было.
Иногда я не захожу к ней гораздо более долгое время, чем сейчас. Она может жить без еды и воды, в отличие от остальных живых существ, месяцами. Порой я начинаю считать, что Личинка, как и все её родичи — не жива и не мертва. Она просто осколок Ила, злобное порождение иной реальности, по какой-то насмешке Рут обретшее сознание.
Но человеческая еда
