Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов
На мгновение мне показалось, что Тварь посмотрела не куда-то поверх моего плеча, а прямо на меня — и узнала меня. Я отдернул ладонь от стекла, словно ошпарившись, отступил на шаг и тряхнул головой. Хватит. Мне точно надо было выспаться.
Я отошел от богомола и направился к соседним витринам. Я прошел мимо крабоподобных тварей с массивными клешнями — таких же, как те, которых мы с Гдовским рубили в недавнем Прорыве под Псковом. Дальше стояли длинношеие монстры с гребневидными выростами на холках, за ними — крылатые, похожие на летучих мышей, но размером с орла, а в самом конце ряда, у дальней стены, возвышалось огромное чучело какой-то совсем уже немыслимой образины размером с небольшой грузовик.
Я медленно вернулся к чучелу богомола. Алые глаза по-прежнему смотрели куда-то в дальний угол. Никакой жизни в них больше не теплилось — наверное, и не было никогда. Я перевел дух, заложил руки за спину и поклялся себе как следует выспаться.
— Добрый день, Олег Игоревич! — поприветствовал меня Иван Феофанович, склонив голову. — Всегда рад удовлетворить жажду знаний, терзающую молодые умы!
Я вздрогнул — больше от досады на собственную невнимательность, чем от неожиданности, обернулся, и встретился с ним взглядом. Профессор почти не изменился со времени Игр. Тот же тщедушный, невысокий, с аккуратно подстриженной седой бородой, в строгом черном кителе из тонкой шерсти. Очки в тонкой металлической оправе сидели на самом кончике носа, и поверх стекол на меня смотрели внимательные, чуть прищуренные глаза — глаза старого, опытного учителя, привыкшего считывать настроение собеседника прежде, чем тот успеет открыть рот. Подмышкой он держал тонкую кожаную папку с какими-то бумагами, в руке — длинную деревянную указку с медным наконечником. От него едва заметно пахло книжной пылью, табаком и каким-то одеколоном — простым и ненавязчивым.
— Добрый день, Иван Феофанович! — ответил я, также склонив голову, и поймал себя на мысли, что общаюсь с безрунем, во всем соблюдая арийский этикет, от чего уже давно отвыкли не только рядовые, но даже Апостольные князья.
— Вспоминаете дни веселые? — спросил профессор, указав взглядом на чучело красноглазого богомола.
В голосе его прозвучала легкая, едва уловимая ирония — он явно знал, что ничего веселого в моих воспоминаниях о днях, проведенных на Играх, нет, и говорил так нарочно, чтобы дать мне возможность решить, в каком ключе вести беседу. В этой осторожной интонации сквозила вся его педагогическая хитрость: профессор не задавал прямых вопросов, он предлагал собеседнику площадку, на которой тот мог бы развернуться по своему усмотрению.
— Да, именно такого пришлось убить на Играх, — подтвердил я. — Тогда мне даже показалось, что Твари обладают разумом…
Я произнес это нарочито небрежно, как бы вскользь, но дал понять, что помню наш с ним давний разговор, и помню очень хорошо. Профессор это уловил мгновенно — у него еле заметно дрогнул правый уголок губ, а взгляд за стеклами очков стал острее и внимательнее. Старик в мгновение ока понял, зачем я приехал в академию.
— Разумность биологического вида — очень размытая категория, — сказал Борецкий, задумчиво глядя на меня из-под очков. — Сам термин «разум» не отражает тех признаков, которые отделяют мышление человека от мышления собаки, например. И собака, и кошка, и даже крыса, несомненно, обладают разумом! Многие коллеги несогласны со мной, но они слишком человекоцентричны!
Старик произнес это с тем характерным академическим воодушевлением, какое бывает у настоящих ученых, когда они начинают разглагольствовать на любимую тему. Глаза его за стеклами очков загорелись, голос приобрел менторские интонации, и даже фигурка профессора как будто слегка раздалась в плечах.
Иван Феофанович искренне любил говорить о Тварях — в этом не было ни малейшего притворства, но демонстрация любви к предмету научной деятельности — это еще и удобное прикрытие. Пространными рассуждениями профессор уводил разговор в сторону.
— А если сравнить Тварей с собаками, например? — спросил я, оборвав поток научных рассуждений.
— Вы привели очень верное сравнение, Олег! — обрадовался профессор и обвел широким жестом зал музея, уставленный стеклянными витринами, в которых стояли чучела Тварей. — При всем многообразии биологических форм, существа, которых мы называем Тварями, несомненно относятся к одному виду, а вот с точки зрения классификации их разумности среди ученых ведутся горячие споры…
Он сделал паузу, поглядел на меня поверх очков и, видимо, остался удовлетворен моим вниманием, потому что продолжил с еще большим жаром:
— Возьмите волка. Волк, как и собака, безусловно, обладает развитыми инстинктами охоты, стайной организации, иерархии. И в то же время — никто из современных биологов не назовет волка разумным в том смысле, в каком разумен человек. Тварей классифицировать по этой шкале еще сложнее, потому что они, во-первых, явно не земного происхождения, а во-вторых, мы видим их только в одной фазе жизненного цикла — боевой, охотничьей. Мы понятия не имеем, как они ведут себя в своей родной среде, как размножаются, как воспитывают потомство, какие у них социальные структуры. Может, в их мире есть храмы, философские школы и поэтические собрания — а к нам приходят лишь солдаты, обученные специально для войны с нами. Понимаете, какая методологическая катастрофа, Олег Игоревич? Мы судим о виде по его наемникам…
Борецкий искусно уходил от прямых ответов на прямые вопросы. Он боялся меня так же, как воеводу Ладожского и любого другого ария, обличенного властью. Боялся не моих рун — у него на запястье не было ни одной, а той системы, частью которой я стал, и которая в любую минуту могла стереть его в порошок одним росчерком пера. Ему, в сущности, было все равно, добрый я или злой, умный или глупый, восемнадцатилетний или восьмидесятилетний — я стал представителем власти.
— Профессор, — снова перебил его я, — вы можете мне доверять. Я здесь не для того, чтобы подловить вас на антиимперской пропаганде! Перед принятием очень важных решений, от которых зависит жизнь множества людей, мне нужно разобраться в некоторых вопросах…
Профессор молчал, внимательно смотрел мне в глаза и поглаживал седую бороду. Это длилось довольно долго, и, борясь с собственным нетерпением, я начал считать удары сердца. Старик глядел на меня поверх очков, и в его глазах не было страха, любопытства или заинтересованности — только холодная работа мысли.
В какой-то момент мне показалось, что он сейчас отвернется, сошлется
