Исчезновение Вадима Дронова - Георгий Иванович Кочаров

Дронова глубоко вздохнула и продолжала:

— Сын стал чаще уходить из дома, был все время угрюм. Самым страшным был для меня день 13 октября.

Вадик ушел и не вернулся. И вот полгода, как его нет.

— Но почему вы так убеждены, что он убит? — спросил Колосов. — Не мог ли он оставить дом из-за неприязненных отношений с вашим мужем?

— Если бы он захотел оставить дом, то взял бы свои вещи, не забыл бы документов. Ведь паспорт его дома! Ну, куда он мог бы уехать без паспорта? Но не это главное. Накануне, это было 12 октября, к нему приходил какой-то пьяный субъект. Я не разглядела его лица: сын быстро увел незнакомца в свою комнату. Через минуту оттуда раздался хриплый голос. Этот тип громко угрожал сыну. Он не стеснялся в выражениях. Это был какой-то кошмар. После ухода пьяного сын очень был взбудоражен. Когда я хотела пройти к нему и узнать, в чем дело, он не стал ничего объяснять, а захлопнул передо мной дверь. Последнее, что я услышала от него: «Теперь мне не жить!»

Дронова опять расплакалась.

Как только она успокоилась, Колосов спросил:

— Что же было дальше?

— Как я уже сказала, тринадцатого сын исчез. На следующий день я еще на что-то надеялась: иногда он ночевал у товарищей. Но когда Вадик не вернулся, мне стало ясно: случилось что-то ужасное и непоправимое.

В милиции меня приняли очень тепло… Сказали, что сделают все возможное. Я много раз справлялась, как идут поиски, и мне неизменно отвечали, что они продолжаются. Но тела моего мальчика до сих пор найти не могут. Я отчаялась. Прошу вас помочь мне. Очень прошу. Не отказывайте матери…

Наутро Колосову доставили из милиции пухлый том с надписью на синей обложке «Дело об исчезновении В. В. Дронова».

Розыск исчезнувшего проводился очень тщательно. Но ни одна строчка объемистого дела не отвечала на вопрос, что случилось с Дроновым. Ни в Москве, ни в области не было обнаружено ни одного трупа юноши, который остался бы неизвестным. Не было Дронова в больницах. Не значился он и в местах заключения — это тоже проверялось.

«А ведь этим делом стоит заняться», — решил Колосов.

Один за другим проходили перед Колосовым свидетели. Это были соученики Дронова по школе, его однокурсники, знакомые и родственники.

Постепенно вырисовывался образ Вадима Дронова. Нет! Это был совсем не тот образ, который нарисовала Колосову Людмила Васильевна.

Одним из первых Колосов пригласил Николая Григорьева. Он два года тому назад заканчивал с Дроновым десятый класс, был старостой, членом комитета комсомола.

— О жизни Вадима знаю очень и очень мало, — сказал Григорьев. — В классе он всегда держался особняком. В школе его ничего не интересовало. Он так и не стал комсомольцем. Не приняли мы его… Дружбу Вадим водил с какими-то стилягами. Однажды на праздничный вечер заявился с ними в школу. Все были подвыпивши, вели себя развязно, приставали к девушкам, а в буфете подняли чуть ли не драку. Это, пожалуй, была единственная попытка Дронова принять участие в общешкольном мероприятии. Учился Вадим весьма и весьма слабо, выезжая на репетиторах. Вы спрашиваете, с кем из класса он был дружен? Да ни с кем. Сошелся одно время с Лешей Гаранцевым — отличный был парень, после школы на целину уехал. Но дружба эта кончилась очень скоро. Что случилось, я так и не знаю, но они не помирились. Пробовал я узнать у Леши, в чем дело. Он отмолчался. Сказал мне только с неохотой: «Не по дороге нам с Вадимом. Таких бить надо».

— Скажите, — спросил Колосов, — неужели за все время вашей совместной учебы Дронов ни в чем не проявил себя с хорошей стороны? Не слишком ли в мрачных красках вы описали вашего одноклассника?

Григорьев после некоторого раздумья ответил:

— Был, пожалуй, один хороший поступок. Вадим умудрился вырвать из классного журнала несколько страниц, этого никто не заметил. Когда в школе поднялся необыкновенный тарарам и собрались этот случай рассмотреть на педагогическом совете, Дронов пошел к директору и сознался… Пятно с класса было снято.

Колосов улыбнулся.

— Ну, а кроме этого относительно хорошего поступка?

— Других не было, — твердо ответил Григорьев.

Остальные ребята, знавшие Дронова по школе, говорили примерно то же самое.

Но вот дает показания Алла Зеленина. Колосов вызвал ее не случайно. Говорили, что Алла может больше сказать о Вадиме. Она — дочь известного художника, единственная из класса бывала на квартире у Вадима, а, поступив в институт, продолжала с ним встречаться.

— Да, я встречалась с ним, — сказала Алла. Вначале Вадим мне очень нравился. Что именно в нем нравилось? Да, пожалуй, все: внешность, манеры, начитанность. Мы бывали с Вадимом в театрах, в Доме кино и в Доме актера. Танцевали на вечерах. Но постепенно я поняла, что, кроме смазливого лица, у него, пожалуй, ничего и нет. Представьте себе, он, который мог без конца перечислять будто бы прочитанные им книги, сказал однажды при мне, не помню уж точно, по какому поводу: «Если бы Каренина не была такой дурой, она никогда бы не повесилась». Миф о его начитанности развеялся моментально. Да и манеры оказались не такими уж блестящими. Помню, как-то раз я сказала Вадиму, что мне нравится Леша Гаранцев, с которым он сошелся. Леша — сирота, ютился у кого-то в углу, а учился хорошо, был спортсменом-разрядником. И совершенно неожиданно для меня Вадим облил Лешу грязью. Просто так. Без всяких доказательств и очень цинично. Мне было дико слушать это… Я поняла, что с Вадимом мне лучше не дружить, и прекратила с ним встречаться.

Были ли у Вадима враги? Не знаю, но друзей у него не было. Впрочем, если считать друзьями собутыльников, то такие друзья были…

Их оказалось даже больше, чем знала Алла. Основное ядро их составляли «дети культурных родителей», за дружбу с которыми так ратовала Дронова. А «дети» эти вели двойную жизнь. Нет. Они не были людьми без определенных занятий. Студенческие билеты и зачетные книжки создавали им твердое положение. Днем они, может быть, отличались от других студентов лишь некоторым легкомыслием в одежде, пристрастием к бессмысленному жаргону и более частыми пропусками занятий. Иное было вечером. Вечером это была теплая компания, дергавшаяся в истерическом ритме на одной половице, стрелявшая пробками шампанского в своих захмелевших подруг, разглядывавшая полученные неведомыми путями парижские бульварные журнальчики. Это была вторая жизнь Дронова и его приятелей, и для нее Вадим