Гагарин - Лев Александрович Данилкин
Как часто бывает в мире, у всех этих удачных обстоятельств обнаруживается оборотная сторона. Чугунов, ставший-таки профессиональным литейщиком, в 1960–1970-х сам работал на Урале директором училища, похожего на люберецкое, поэтому склонен педалировать “воспитательный момент” – и не акцентировать не то что предположительно “темные стороны” гагаринской личности, но даже и любые хоть сколько-нибудь любопытные эпизоды, которые, несомненно, должны были случаться, учитывая тогдашний возраст героя этой книги и его склонность к авантюрным поступкам. Нет: “Мы чувствовали ответственность, стремление учиться, получить специальность и побыстрее начать работать”. Ясно. А было ли что-то “такое”? (Автор вопроса при помощи интонации дает понять, что в идеале ему бы хотелось услышать о причастности юного Гагарина к серии ритуальных убийств.) “Наша лично группа – таких никаких нарушений не было. Приключений особых не было”.
“Юра очень любил цветы… поливал цветы и вытирал пыль с горшков. Рассказывал, что у них дома в Гжатске всегда было много цветов”{4}. “Был очень способным парнем. Учился исключительно на пятерки, а на экзаменах всегда помогал более слабым товарищам”{4}, инициировал культпоходы в зоопарк (“На волков и лис обратили особое внимание”{4}), в Горки Ленинские, в парк Сокольники на встречу с турецким поэтом Назымом Хикметом, Пушкинский музей, театры; Тимофей Андреевич неисчерпаемый кладезь сведений.
Были ли у него какие-то способности, о которых никто не знает? Может быть, он показывал фокусы, курил сигары, умел шевелить ушами? Нет, не курил; а что же? Все то же: фотографировал и играл в духовом оркестре. “Другой раз такую шуточку сотворит с этой трубой!” Многообещающая пауза. “Как начнет реветь – все смеются и закрывают уши от его дудения”.
Какое-то юношеское прозвище? (В одном из воспоминаний приведено подозрительное свидетельство о том, что “в шутку прозвали друзья Юрия «Гусь-гагара»” – подозрительное потому, что фамилия мемуариста – тоже Гусев{9}.) “Да нет. Для девочек он был «Юрочка» – настолько он привлекательный был, настолько добрый, никогда никого не обидит; улыбка, сам весь как мяч-попрыгун. У него очень память хорошая была, все схватывал на лету. Знал наизусть много стихотворений. В литейной группе ни одной девочки не было, но в других были – мы вечера проводили, танцы, кружки всякие”{1}.
Гагарин в люберецком лицее – структурирующий пространство элемент внутреннего убранства; цветные панно, бюсты, еще панно – что объяснимо: вам не нужно нанимать дополнительных вербовщиков, когда у вас есть выпускник, по которому ясно, что тому, кто хочет попасть на обложку журнала “Тайм”, вовсе не обязательно проводить юность в местах вроде Итона. Кстати, именно в Люберцах – а вовсе не в Саратове, как считается, – фамилия Гагарина впервые попала в газеты. Гагарину доведется оказываться много на каких обложках, о нем будут писать на первых полосах “Нью-Йорк таймс”, “Дейли телеграф” и “Фигаро” – но первой им заинтересовалась “Заводская правда”, многотиражка завода имени Ухтомского. 6 июня 1951 года здесь опубликована заметка М. Гурьевой “Экзамены в заводской школе рабочей молодежи”. Она выполнена в лаконичной манере. “В 7-м классе сдают экзамены 32 учащихся. Все они хорошо написали изложение и выполнили письменную работу по алгебре. Первыми до установленного времени сдали работы по алгебре Гагарин, Чугунов, Черножуков, Золотов, Напольская и другие. По этим предметам и по геометрии они получили «пятерки»”.
Среди прочих меморабилий в музее демонстрируется подлинная парта, за которой сидел Гагарин. Деревянная конструкция выглядит убедительно; было бы здорово, если бы на ней оказалось еще вырезано что-нибудь, что позволило бы получить ответы на вопросы, которые роятся в голове у любого биографа: секс, конфликты, происхождение капитала – что там происходило в голове пятнадцатилетнего Гагарина, угодившего в чужую, наверняка враждебную, небезопасную среду? Но нет, приходится зачехлить лупу несолоно хлебавши.
Как он вообще смог выжить в этом криминальном аду, на окраине послевоенного мегаполиса? Да нет же; Чугунов, учившийся с Гагариным и в Люберецком ремесленном, и в Саратовском индустриальном, утверждает, что в Люберцах было даже “поспокойнее” – и вообще склонен описывать училище как своего рода тихую гавань. Хорошие преподаватели, забота государства (“Были на полном государственном обеспечении: нас учили бесплатно, одели в красивую форму молодого рабочего, предоставили места в общежитии, в столовой вкусно кормили три раза в день, a нам, литейщикам, дополнительно выдавали ежедневно 15–20 граммов сливочного масла и по стакану молока”{4}). Общежитие было одноэтажным, барачного типа, домом, где квартировали и учащиеся, и преподаватели. В комнатах жили по 15–16 человек; кровати обычные, пружинные, не двухъярусные; матрацы набиты морской травой; стол, табуретки, тумбочки. Это откровенничает Т. А. Чугунов; Л. Обухова, с чьих-то еще слов, сообщает и другие подробности: комната здесь часто шла на комнату, а группы “превращались в ватаги”{2}. “И в первый же год было у них генеральное сражение с парнями по второму году обучения. Второгодники хотели главенствовать и добивались этого методами откровенного насилия: они становились цепью в узком проходе и ловкими движениями срывали пояса у новичков. Пояса были на защелке под крупной металлической бляхой; раздавался быстрый лязгающий звук – и противник оказывался распояской, в виде, абсолютно унизительном для мужского достоинства!”{2}. И вообще, “случалось всякое, особенно в первый год. Даже скоропалительная «забастовка» из-за невыданных спецовок. Заупрямившиеся ребята решили не выходить из спальни и для этого… залезли под кровати”{2}.
“Всем учащимся выдали шинели, девушкам коричневые платья из полушерсти. Обедать ходили группами в столовую соседнего весового завода. После голодных лет войны каша с маслом, мясные щи казались <…> царской едой”{6}. Да, все это несколько напоминает антураж викторианского работного дома из “Джейн Эйр”, но, с другой стороны, то был мир, где дефицит товаров первой необходимости компенсировался государственной поддержкой, а суровость условий и ранний отрыв от родительской заботы – коллективизмом: если ты детдомовский сирота – а таких в их группе было двое – то все демонстрировали тебе сочувствие и старались как-то тебя обогреть; когда кто-то ездил к родственникам и привозил продукты – сирот кормили в первую очередь{1}; если ты заболевал малярией и денег на лекарства не было, то можно было рассчитывать на то, что приятели укроют тебя всеми своими матрацами, а сами пока будут спать на голых досках{7}.
Сам Чугунов, правда, говорит, что, возможно, необъективен: все ведь относительно, смотря с чем
