Писатель Арсеньев. Личность и книги - Игорь Сергеевич Кузьмичев

Это красноречиво подтверждают дневники 1906 — 1907 годов. И не менее показательны дневники более поздних лет.

Если, заглядывая вперед, взять для примера дневник, который Арсеньев вел в июле 1918 года во время поездки на Камчатку, то здесь мы обнаружим и вполне определившуюся манеру свободного лирико-публицистического повествования и увидим, что этот оригинальный личный дневник словно бы обращен к постороннему адресату, перекликаясь в этом смысле с путевыми письмами 1908 года.

Арсеньев плыл на Камчатку на пароходе «Сишан». Он, как всегда, фиксировал в дневнике то, что наблюдал вокруг: великолепную картину дымившихся вулканов; золотистые, темно-фиолетовые, пурпурные, зеленые блики на гладкой поверхности моря при солнечном закате; красные отблески от лавы в ночном небе... И наряду с этим с возмущением писал в дневнике о спекулянтах, направлявшихся на Север, «разного рода бродягах и проходимцах, любителях легкой наживы за счет обиженных судьбою чукчей, коряков и камчадалов»; вспоминал о славной Петропавловской обороне 1854 года; строил планы будущего возрождения этого края.

Камчатский дневник дает зримое представление о масштабах личности Арсеньева — о его органическом патриотизме, о ненависти к буржуазному накопительству, о непримиримости к разрухе и бесхозяйственности. И совсем не случайно, что в этом дневнике Арсеньев явно нуждается в собеседнике: его записи как бы предназначены некоему единомышленнику, у которого он ищет понимания и поддержки, бросая вдруг фразу: «Пусть читатель подумает, что все это значит». Потребность в читателе, откровенный гражданский пафос возводят камчатский дневник в ранг сознательного литературного творчества.

А были у Арсеньева и дневники совсем иного порядка: не связанные с поездками и никак уж не «лирические». Скажем, в 1928 году, работая в переселенческом управлении, он должен был обследовать владивостокские архивы, составлять разные сметы и расходные документы, заниматься вычерчиванием маршрутов, то есть исполнять ту работу, которая была ему противна, но которую он делал, как всегда, аккуратно и в срок. В эти дни Арсеньев, уже известный путешественник и писатель, вел дневник работ, напоминающий признания заштатного бухгалтера или архивариуса.

Он записывал: «24 июля с. г. Вторник. Весь день вычерчивал маршрут от села Антоновки... к селению Фурмановке на р. Аввакумовке. Отвратительная бумага, скверная тушь, плохие перья и гадкая резина — все это вместе чрезвычайно мешает работать. Все же мне удалось вычертить один планшет. Потом я в два часа отправился на почту получить лекарства наложенным платежом из Ленинграда».

И вся запись.

А вот другая: «28 июля с. г. Суббота. Проверял работы в архиве за время с 4 по 9 июля, сделаны выборки из 1500 дел по карточкам, а с 10 по 27 июля фактически просмотрено 946 дел. Из них выбраны следующие материалы: по экономике 74, по колонизации 66, по туземному вопросу 17 и по картографии 9. Всего 166 документов. Для того, чтобы просмотреть одно дело, надо снять его с полки, иногда за ним надо лезть по стеллажам под самый потолок, надо его развязать, просмотреть и положить на место. Значит, надо слазить за ним два раза. Это очень пыльная и тяжелая работа, тяжелая физически. Вследствие ревизии архива с 17 по 23 июля работы не производились или производились урывками».

Можно подумать, что дневник этот написан другим человеком, никогда не знавшим таежного приволья и всю жизнь глотавшим архивную пыль...

Но вернемся к дневникам, послужившим прелюдией арсеньевских книг.

Если вспомнить путевой дневник 1906 года, не однажды уже цитированный, не вызовет сомнений, что Арсеньеву, автору многих таких — одновременно и служебных и научных — дневников, никак было не скрыть в них эмоционального отношения к предмету своих разнообразных исследований. В откровенно субъективном и страстном восприятии всего, что Арсеньев наблюдал и чему был свидетель, таится зародыш той извечной способности заражать чувством другого человека, которая присуща любому таланту, независимо от того, какие книги он пишет и пишет ли вообще. Талант, может быть, в первую очередь, и есть дар вызывать в собеседниках или читателях душевный отклик, — в этом суть всякого писательства.

Считается, что эмоциональность — удел поэта, а достоинство ученого — точность и сухость.

Вряд ли это так уж бесспорно.

Что до Арсеньева, то он как раз счастливо сочетал в себе врожденную способность лирического созерцания природы с умением кропотливо ее изучать. Он не просто исследовал явления природы, он приобщался к ее тайнам и обостренно чувствовал все, что составляет поэзию таежного мира, недоступную равнодушному глазу. Можно не называть Арсеньева «очарованным странником», хотя эти слова так и просятся на язык, но нельзя не отметить очевидного обстоятельства: душевные откровения Арсеньева нисколько не компрометируют его естественнонаучных изысканий, и нет ничего удивительного в том, что уже в дневниках возникает та лирическая интонация, которая свойственна арсеньевской прозе.

Пришвин, размышляя об Арсеньеве, писал, что «поэзия рождается в ритмическом движении природы», и Арсеньев, обладая поразительным «слухом», сумел уловить и передать это движение сначала в дневниках, а потом и в своих книгах.

В самом деле, арсеньевские дневники — это своего рода кардиограмма природных ритмов уссурийской тайги. Начиная от ежедневных изменений погоды, фиксировавшихся почти механически, включая изменения погоды сезонные, включая наблюдения над течением рек, над «живой динамикой» поведения зверей и птиц, вплоть до геологических сдвигов, определивших горную структуру Сихотэ-Алиня, и до следов исторических катаклизмов — все это в продолжение многих лет находилось в поле зрения Арсеньева и в итоге составило материал его дневников. В них, кажется, еще отчетливее, чем в арсеньевских книгах, слышен пульс уссурийских дебрей, и в этом уникальность дневников.

Если взять наугад из разных дневников те или иные описания природы, нетрудно будет заметить, что эстетическое воздействие этих описаний основывается прежде всего на чувстве удивления, которым преисполнен наблюдатель, оказавшийся в положении человека, как бы впервые на земле увидевшего этот мир, — удивления, так сказать, первозданного, ничем не замутненного, лишь открывающего путь к рациональному знанию.

Уже в дневнике 1906 года Арсеньев такую позицию обозначил.

«Хочется думать, — записывал он 7 сентября, — что эти горы так и были, от создания мира, с момента создания земли, ибо представление о такой силе, которая могла бы образовать их впоследствии вулканически складчатого происхождения, — никак не укладывается в мозгу человеческом — такую силу представить себе невозможно».

«Странно, почему это одни горы покрыты слоем живой земли, — писал он 13 августа, — а иные так и остались голым камнем с острыми ребристыми краями. Достаточно взглянуть на эти камни, чтобы убедиться, что