Гагарин - Лев Александрович Данилкин
В действительности в городе было больше верблюдов, чем лошадей, место светских салонов занимали танцплощадки, да и в самом здании училища курсанты проводили не так уж много времени. Собственно дом на Советской – “лётка” – был лишь витриной армейской жизни; большую часть времени обучения курсанты базировались в гарнизоне и в летных лагерях, где условия были сильно попроще (так, один из командиров Гагарина, имея намерение “вспомнить те времена и условия, в которых жил и работал коллектив подразделения, а в его среде воспитывался Юрий Алексеевич Гагарин”, посвятил в своих мемуарах несколько больших абзацев диковинному обилию мух и, в частности, досадному эпизоду, когда некий инспектировавший лагерь генерал обнаружил насекомое у себя в тарелке: “Дело в том, что наша столовая была расположена около большой навозной кучи <…> и официантки буквально мушиное стадо сметали со столов кучами”{4}).
С октября 1955 года по 8 января 1956 года (дата принятия присяги) Гагарин проходит курс молодого бойца – это означает, что его вводили в строй как солдата: он должен был ознакомиться с основами строевой подготовки, приобрести навыки стрельбы, выучить устав – словом, новобранцев вымуштровывали, давали почувствовать вкус армейской жизни. “У нас с Толяном все нормально, – пишут Гагарин и его сослуживец своему саратовскому авиаинструктору. – Учеба проходит неплохо. Занимаемся в одном классном отделении, спим через несколько коек друг от друга. В увольнение пока мы еще не ходили. Присягу еще не приняли, но думаем, что скоро будем принимать. Все дни заняты учебой. Преподаватели здесь хорошие, но строгие, а командиры тоже. Шприца дают часто. Бываем в Зауральской роще на занятиях. Здесь часто бывают морозы. Сегодня, например, мороз – 29. Кроме того, дуют сильные ветры. Но мы привыкаем. Привыкаем к солдатской жизни. Нам это не очень трудно. <…> Часто только приходится, как у нас говорят, рулить, то есть драить пол. <…> Время свободное проводим хорошо. В клубе смотрим в неделю два раза кино. Кроме того, каждую неделю бывают в клубе танцы. На танцах много городских девчат. Мы с Толяном танцуем вовсю…”{5}. Удивительным образом танцплощадка находилась на территории училища, и девушки сами приходили знакомиться с курсантами, которым даже не надо было получать увольнение.
“В октябре 1955 года Гагарин был зачислен на 1 курс летного училища. Молодцеватый капитан с улыбочкой окинул взглядом шеренгу одетых во что попало юнцов.
– Полагаете, что вы уже курсанты? Ошибаетесь! Курсант – это человек, а вы?.. Даже на человекообразных пока что не похожи. Вот вытрясем из вас гражданскую пыль, тогда и поставим диагноз – кому летать, а кому так и ходить на четвереньках. Словом, штафирки вы мои волосатенькие. В порядке живой очереди – к парикма-а-а-херу!
Первым лишился своей любовно взращенной шевелюры тезка Гагарина – Юрий Дергунов. Минуту-другую Дергунов разглядывал в зеркале собственное неузнаваемо-лопоухое отображение. Потом пропел:
– Удивительный вопрос:
Почему я без волос?
– Чтобы каждый диверсант
распознал, что ты курсант! —
с лету продолжил Гагарин, опустив ладонь на оболваненную под нуль голову”{10}.
Озадачивающе непохожую на обычные фотографию “забритого” Гагарина можно увидеть в Музее Оренбургского летного училища – на выданном 20 января 1956 года комсомольском билете № 02959544. После принятия присяги солдат становится курсантом-специалистом – и элементом соответствующей структуры (экипаж, звено, эскадрилья); у него начинались теория, история и тактика полетов (причем тактика не только Советских Вооруженных сил, но и армий потенциальных противников – США, Великобритании, Франции), радиообмен (ежедневно 30-минутный тренаж на прием и передачу азбуки Морзе). Курсантов обучали искусству распознавать марки иностранных военных самолетов по силуэтам – и не только марки, но и “тактико-технические данные, слабые и сильные стороны, авиабазы, где подобные самолеты базируются, какие на этих авиабазах средства противовоздушной обороны и т. д.”{27}. Затем начиналась собственно летная подготовка – основы газовой динамики, матчасть самолета, устройство двигателя, взлеты, посадки, полеты провозные, полеты вывозные, полеты контрольные, полеты по маршруту, полеты строем, высший пилотаж; результаты заносились в летную книжку, и на основании этих сведений присваивалось звание военного летчика такого-то класса.
Сразу же по прибытии в училище Гагарина – довольно взрослого, 21-летнего, окончившего с отличием школу, ремесленное училище и техникум, с относительно большим, как у “стариков”, налетом, пользующегося авторитетом у однокурсников, – делают помкомвзвода и присваивают ему сержантское звание. Начальство оценило биографию Гагарина и с самого начала рассматривало его как перспективного командира. Он становится старшим в своем экипаже (из восьми человек).
Второй год своей училищной жизни, с конца октября 1956 года{23}, Гагарин проводит уже не в самом Оренбурге, а в гарнизоне у разъезда Ветелки, 9 километров от станции Меновой двор, 18 километров от облцентра. Там стоял учебный полк, в котором служили и курсанты, и солдаты-срочники. Зимой жили в казарме (двухэтажное здание; на первом этаже – солдатское помещение с двухъярусными койками, на втором – курсантское общежитие с одноярусными; зимы были снежные, и снега наметало столько, что курсанты скатывались с горки, на чем придется, прямо из окна второго этажа{6}), летом – в лагере в больших шестиместных палатках.
Если на первом году обучения курсанты осваивали и так знакомый Гагарину по Саратовскому аэроклубу Як–18 (правда, модифицированный – посадка осуществлялась не на хвостовое, а на носовое колесо, соответственно, невысокому пилоту было легче контролировать профиль посадки, а сам самолет не “козлил”), то на втором – реактивный самолет МиГ–15: быстрее, легче, маневреннее и, теоретически, более послушный в управлении. (Сам самолет – именно тот, гагаринский – можно увидеть во дворе Оренбургского летного.) МиГи лучше подходили для выполнения фигур высшего пилотажа, однако это была новая техника, освоение которой было связано с немалым риском. Именно на этой модели МиГа, по злой иронии судьбы, через 11 лет Гагарин и погибнет. Для 1960-х это было уже экстраординарным происшествием – однако в середине 1950-х в МиГ–15 оставалось еще много неустраненных дефектов конструкции (в частности, он легко входил в штопор – то есть начинал вращаться вокруг своей продольной оси с одновременным снижением – и с большим трудом из него выходил), и запах одеколона “Шипр”, которым заливали мешочки с останками погибших на МиГе пилотов, врезался в память многих летчиков той эпохи{8}.
Судя по очень подробному – и запутанному: такое ощущение, что из одних гагаринских инструкторов можно было сформировать целую эскадрилью – рассказу гагаринского преподавателя Акбулатова, МиГ–15 попортил Гагарину много крови. Его коллеги по экипажу уже давно летали самостоятельно, а он все оставался на вывозной программе. Гагарин совершал одну и ту
