Писатель Арсеньев. Личность и книги - Игорь Сергеевич Кузьмичев
Сюжет взаимоотношений героя-рассказчика и Дерсу Узала делится на три этапа: знакомство в 1902 году; вторая встреча в 1906-м; третья встреча и гибель Дерсу весной 1908 года.
На первом этапе герой-рассказчик оказывается в явно подчиненной роли, чувствуя житейское и моральное превосходство своего таежного спутника.
В третьей главе «По Уссурийскому краю» читатель узнает о том, как уже на следующий день после знакомства Дерсу стал озадачивать всех своим поведением.
Во-первых, выяснилось, что он настоящий следопыт: наблюдая тропу, по которой экспедиция направилась в путь, Дерсу сообщил, что «тропа эта не конная, а пешеходная, что идет она по соболиным ловушкам, что несколько дней тому назад по ней прошел один человек и что, по всей вероятности, это был китаец». Доказательства Дерсу были настолько неопровержимо просты, что рассказчик удивился, как он сам всего этого не заметил. Быстро выяснилось, что для Дерсу в тайге не существует тайн, этому нельзя было не позавидовать, и рассказчику очень захотелось постигнуть его искусство — читать тайгу, как открытую книгу.
Затем Дерсу преподал «капитану», как он называл Арсеньева, урок другого рода. Перед уходом из заброшенного таежного балагана он наколол впрок дров, обернул берестой спички, щепотку соли и горсть рису и все это оставил в балагане. На вопрос: «Вероятно, ты думаешь вернуться сюда?» — он отрицательно покачал головой и ответил: «Какой-нибудь другой люди ходи... балаган найди, сухие дрова найди, спички найди, кушай найди — пропади нету!». Такая забота гольда о неизвестном ему человеке глубоко поразила героя-рассказчика. «Этот дикарь, — признался он, — был гораздо человеколюбивее, чем я...»
И наконец, все для Дерсу в этом мире было — «люди». И кабан, и птицы, и полено, и вода, и огонь. Про кабана Дерсу сказал: «Его все равно люди, только рубашка другой». Вода — «могу кричи, могу плакать, могу тоже играй». И огонь — «его тоже все равно люди». Как понял рассказчик, воззрение на природу у Дерсу было анимистическое, все окружающее он очеловечивал. «Чем ближе я присматривался к этому человеку, — пишет Арсеньев, — тем больше он мне нравился. С каждым днем я открывал в нем новые достоинства. Раньше я думал, что эгоизм особенно свойствен дикому человеку, а чувство гуманности, человеколюбия и внимания к чужому интересу присуще только европейцам. Не ошибся ли я?»
Сопоставление цивилизованного европейца и первобытного охотника в пользу последнего становится постоянным лейтмотивом арсеньевского повествования, а первая встреча с Дерсу заканчивается тем, что он на деле доказывает свою гуманность, спасая «капитана» от смерти во время пурги на озере Ханка.
Этот эпизод — один из самых драматических в книге. «Капитан» пренебрег предостережениями Дерсу, и тот с присущей ему сговорчивостью не стал настаивать на своем. «Тебе сам смотри, — сказал он, — а моя как ладно, так и ладно». И, как следовало ожидать, как и должно быть согласно авторскому замыслу, рассказчик поплатился за то, что вовремя не послушал своего проводника. В самую критическую минуту Дерсу обнаруживает замечательную находчивость и решительность, заставляя «капитана» из последних сил рвать мокрую траву, чтобы завалить ею палатку; в то время как «капитан» впадает в обморочное состояние, Дерсу не теряет присутствия духа; и когда беда минует и «капитан» пытается благодарить Дерсу за спасение, тот отвечает: «Наша вместе ходи, вместе работай. Спасибо не надо». И благородство Дерсу — не показное, а истинное.
При первом расставании рассказчик повещает Дерсу о благах городской жизни и, слыша его возражения, думает: «В самом деле... житель лесов не выживет в городе, и не делаю ли я худо, что сбиваю его с того пути, на который он встал с детства?» Они прощаются, и рассказчик чувствует, что теряет близкого человека.
Покидая Дерсу в главе шестой, читатель снова находит его лишь в главе семнадцатой — по истечении почти четырех лет «романного» времени. За этот срок рассказчик, «капитан», успел возмужать, приобрести кое-какой таежный опыт, а Дерсу, как пишет Арсеньев, нисколько не изменился и не постарел. Вторая встреча рассказчика с Дерсу укладывается в рамки экспедиции 1906 года, и душевный контакт их за эти несколько месяцев значительно упрочился.
Первое издание книги «Дерсу Узала»
Как и в первый раз, Дерсу сразу же привлек к себе пристальное внимание экспедиции, и быстро стал в ней своим человеком. На бивуаке он, по словам автора, проявлял всегда необычайную расторопность, делал сразу несколько дел с одинаковой ловкостью: заготавливал дрова, ставил палатки, устраивал ночлег, работа у него спорилась, он был энергичен, смекалист и удивительно приспособлен к таежному быту. Он был предусмотрителен, знал назначение и цену всякой вроде бы пустячной вещи, был бережлив, и когда однажды Арсеньев случайно увидел содержимое его котомки, он был поражен. «По мере того, — пишет Арсеньев, — как он вынимал свои вещи из котомки, я все больше и больше изумлялся. Чего тут только не было: порожний мешок из-под муки, две старенькие рубашки, свиток тонких ремней, пучок веревок, старые унты, гильзы от ружья, пороховница, свинец, коробочка с капсюлями, полотнище палатки, козья шкура, кусок кирпичного чая вместе с листовым табаком, банка из-под консервов, шило, маленький топор, жестяная коробочка, спички, кремень, огниво, трут, смолье для растолок...» Список этих необходимых для Дерсу предметов еще вдвое длиннее, в его котомке лежали и когти медведя, и нанизанные на веревочку две медные пуговицы, и, как подумалось рассказчику, «множество разного хлама». Однако не плюшкинской жадностью руководствовался Дерсу, у него было свое представление о материальных ценностях и «разном хламе»: пустая бутылка или какая-нибудь веревочка, вовсе не интересные для горожанина, для Дерсу оказывались незаменимыми предметами повседневного обихода.
Дерсу Узала имел крайне скудные средства к существованию и при этом никогда не стремился к наималейшей наживе. Будучи профессиональным стрелком, он и не помышлял о том, чтобы превратить охоту в доходный промысел или копить впрок деньги, вырученные за добычу. Разумеется, Дерсу великолепно владел ружьем и как-то расстрелял в воздухе восемь из десяти подброшенных камней, остался этим очень доволен, но, замечает Арсеньев, «не тщеславие говорило в нем, он просто радовался тому, что средства к жизни может еще добывать охотой».
Прирожденный охотник, Дерсу никогда не бил зверя зря, без строгой нужды: он не тронул изюбрей во время гона; когда на берегу моря казак Мурзин хотел убить
