Писатель Арсеньев. Личность и книги - Игорь Сергеевич Кузьмичев
Дерсу жил в одушевленном, очеловеченном мире, и звери по-своему этот мир олицетворяли. Однажды он поймал и тут же выпустил летягу: «Его птица нету, мышь нету... Его нельзя убей». Оказывается, летяга, согласно его представлениям, — это скитающаяся душа умершего ребенка, и со временем она попадет в загробный мир, «находящийся в той стороне, где закатывается солнце». Для Дерсу каждое из животных имело душу, он был уверен, что и медведи, и олени, и птицы понимают его речь, он постоянно с ними разговаривал и мог даже, хотя и со страхом, «устыдить» самого тигра. Как и при первой встрече с Арсеньевым, Дерсу и зверей, и все, что видел вокруг — сопки, лес, море, — именовал «люди», и «самым главным люди» было солнце: «Его пропади — кругом все пропади».
Получалось, что для Дерсу весь окружающий его мир — это мир, где царствует живое. Дерсу безотчетно преклонялся перед этим живым миром и доказывал преданность ему всем своим поведением.
Но если с природой, подчас коварной и жестокой, у Дерсу непримиримых конфликтов, пожалуй, не возникало, то про людей такого сказать нельзя. Со своими сородичами, с теми, кто придерживался одних с ним верований и нравственных правил, Дерсу жил по-братски, а хищников и корыстолюбцев всякого толка ненавидел, будь то пришлые промышленники, варварски истреблявшие оленей, или хунхузы, разбойничавшие в тайге, или местные хозяйчики, державшие туземное население в страхе и порабощении. Больше всех Дерсу презирал хунхузов, как бы выделяя их в отдельную преступную касту, которая не заслуживала никакой пощады. «Моя слыхал, — спросил однажды Дерсу у Арсеньева, — русские хунхузы тоже есть. Правда это али нет?» И когда Арсеньев принялся объяснять ему положение вещей, воскликнул: «Как это?.. Царь есть, много всяких капитанов есть, и хунхузы есть... Как наша живи? Царя нету, капитанов нету, и хунхузов нету». При всей наивности Дерсу инстинктивно чувствовал свою моральную правоту, и сложности социальной иерархии цивилизованных людей повергали его в недоумение.
Вне всяких сомнений: человек первобытного коммунизма нравственно стоял на голову выше «культурных» представителей современного общества — эту путеводную мысль в разных ее вариантах Арсеньев применительно к Дерсу не уставал повторять.
В период второй их встречи дружба рассказчика с Дерсу выдержала драматические испытания.
Как-то на охоте (вспомним дневник 1906 года) рассказчик нечаянно едва не убил Дерсу, по счастливой случайности лишь легко контузив его. Рассказчик нисколько не был в случившемся виноват, но сознание непоправимого горя, сознание, что он стрелял в человека и этот человек — Дерсу, «как обухом по голове», поразило его. Дерсу, прекрасно разбираясь в обстановке, ни на минуту не усомнился в невиновности стрелявшего и, превозмогая боль, нашел в себе волю унять собственное волнение и ободрить незадачливого «капитана». «К вечеру, — пишет Арсеньев, — Дерсу немного успокоился. Зато я не мог найти себе места. Мысль, что я стрелял в человека, которому обязан жизнью, не давала мне покоя. Я проклинал сегодняшний день, проклинал кабанов и охоту. Ведь если бы на сантиметр я взял левее, если бы моя рука не дрогнула, Дерсу был бы убит! Всю ночь я не мог уснуть. Мне все мерещился лес, кабаны, мой выстрел, крик Дерсу и куст, под которым он лежал. В испуге я вскакивал и несколько раз выходил на воздух; я старался себя успокоить тем, что Дерсу жив и находится со мной, но ничто не помогало».
После этого эпизода рассказчик проникся к Дерсу еще большим доверием и уважением, а Дерсу продолжал относиться к своему другу-«капитану» так, будто ничего печального не произошло: в очередной раз он спас его — во время таежного пожара перенес на руках через реку; он предусмотрительно подготовил экспедицию к пурге в горах, к пурге, которая напомнила рассказчику происшествие на Ханка; наконец, Дерсу сам чуть было не погиб, спасая казака Мурзина, перебегавшего по непрочному, подвижному льду. В любых передрягах Дерсу по-прежнему не терял самообладания и мужества, и поступки его были все так же естественны, вызывая у рассказчика нескрываемое восхищение.
В финале второй встречи Арсеньев снова приглашал Дерсу с собой в город, и Дерсу снова сказал, что города боится и делать ему там нечего.
На этот раз расставаться им было еще тяжелее, личная зависимость от Дерсу у рассказчика заметно возросла, но теперь он не только чувствовал себя бесконечно обязанным Дерсу, он на собственном опыте все глубже и глубже постигал «особую таежную этику».
При третьей их встрече, которой целиком посвящена книга «Дерсу Узала», своеобразные отношения Арсеньева и Дерсу достигают, так сказать, своего эмоционального пика.
Третья встреча Дерсу и Арсеньева — это экспедиция 1907 года. Те приключения, которые выпали им на долю в этот период, имеют в книге «Дерсу Узала» самостоятельный интерес. Однако, как и прежде, сюжет не ограничен здесь хроникой внешних событий, и автор, следуя опять-таки своему замыслу, старается по возможности объемнее и многограннее обрисовать характер Дерсу, изыскивая для этого новые и новые поводы.
Арсеньев задается все более сложными вопросами и обращает эти вопросы к своему герою.
Однажды, лежа у костра и видя напротив Дерсу, который прислушивался к ночным звукам и «понимал эти звуки, понимал, что бормочет ручей и о чем шепчется ветер с засохшей травой», Арсеньев завел с Дерсу разговор о небе, звездах, космосе, желая узнать, как объясняет «все небесные явления человек, проведший всю жизнь среди природы, ум которого не был заполнен книжными аксиомами». И оказалось, что Дерсу рассуждал о мироздании чрезвычайно просто: «звезда — звезда и есть; луна — каждый ее видел, значит и описывать нечего; небо — синее днем, темное ночью и пасмурное во время ненастья». Дерсу был удивлен, что его спрашивают о вещах, известных каждому ребенку. А незадолго перед этим, когда Арсеньев задал ему как-то вопрос: «Что такое солнце?» — Дерсу счел вопрос за насмешку.
Он всегда воспринимал зримый мир как данность, как нечто само собой разумеющееся, судил о мире исходя из личного опыта, но такой достаточно трезвый взгляд — при очевидном равнодушии к механике «небесных явлений» — причудливым образом уживался в Дерсу с его анимизмом и религиозностью.
Практика жизни постоянно доказывала Дерсу, что окружающий его мир реален и суров, и та же практика давала ему психологические основания обращаться к силам сверхъестественным и потусторонним,
