Гагарин - Лев Александрович Данилкин
Впервые ему дали самому полетать не то в конце марта, не то в начале апреля 1958 года – в общем, через три месяца. А дальше: “Усердно учился летному мастерству”, много времени отдавал общественной деятельности, занимался спортом. Как ни странно, самое простое и адекватное свидетельство – вот это: “На втором году службы в части Юрий Гагарин стал отличным летчиком, уверенно летал в заполярном небе, в сложных метеоусловиях. Он быстро понимал и осваивал самые трудные элементы воздушного боя… Здесь, на Севере, он приобрел свою небесную «походку» и свой «почерк» в воздухе, постигал различные науки истребительной авиации”{9}.
Да-да, дело было не только в “сложных метеоусловиях”; его натаскивали именно на ведение боя, на истребление других самолетов; “И” в “ИАП” и “ИАД” означает именно “истребительный”. Главным источником тревоги – боевой тревоги – были американские самолеты-разведчики типа U2, нарушавшие границу – слишком высоко и быстро, чтобы угнаться за ними на МиГах. Пауэрс, взлетевший в Афганистане, должен был приземлиться именно на территории Норвегии, обшарив предварительно взглядом территорию гагаринского полка. Такого рода инциденты случались не часто – но к ним готовились и их опасались. С самим Гагариным ничего такого не происходило, но он много раз слышал о них. За нарушителями надо было гнаться – на том самолете, который быстрее всего удавалось поднять, – и атаковать; близко, очень близко, подвергая себя смертельному риску, подлетать к ним – и стрелять, даже если технические возможности машин и оружия оказывались очевидно неравными.
Он научился взлетать в пургу, сажать самолет на обледеневшую полосу, управлять машиной в полярную ночь, ориентируясь исключительно по приборам. На октябрь 1959 года у Гагарина были должность старшего летчика и общий налет 265 часов.
Чем он занимался остальные 16 тысяч часов? Смотрел на северные сияния; играл в баскетбол; ходил в походы по местам боевой славы; много читал (хотя, наверное, удивился бы, если бы кто-то сказал ему, что через пять лет он станет настоящим литературным критиком, чьи статьи с рекомендациями писателям будут печатать ведущие профильные издания) Циолковского и Беляева – которые обещали ему, что скоро не нужно будет с вечера загружать дровами печку и засыпать в жаре, а утром обнаруживать в графине замерзшую воду: приполярные области будут отапливаться с помощью подвешенных в космосе искусственных солнц; мечтал – какими бы надуманными ни казались сейчас эти предположения – о космосе. “Я настолько «болен», что в одном письме передать свои страдания не могу, о своих переживаниях не могу никому сказать. Мне даже снятся корабли, ракеты, темное безмерное пространство космоса, астероиды и Маленький принц…”{1} – пишет он брату, и мы тоже очень надеемся, что это не чье-либо позднейшее, задним числом, сфабрикованное сочинение.
“Горы хлеба и бездны могущества” – формула Циолковского, объясняющего обывателю, зачем нужно покорять космос, завораживает даже сейчас, даже самого твердолобого обывателя; можно себе представить, как эта мантра действовала на Гагарина. Мало того: по сути, ведь именно с осени 1957-го реально началась новая эпоха: только что запущен спутник, и советская пропаганда, воодушевленная невиданным интернациональным резонансом этого события, изо всех сил раздувает “космическую истерию” (в хорошем смысле; людям действительно нравилось; “Правда” сообщила, что в адрес “Москва… Спутник” поступило 60 396 телеграмм и писем). Все медиа только и твердят о том, что “космическая целина” вот-вот будет “вспахана”, причем прорыв человека за пределы атмосферы даже не рассматривается в качестве существенного события: “покорение” Луны, Марса, Венеры, полет вокруг Солнца – вот чего ждут, на самом деле.
Второй “психической бомбой”, накрывшей население СССР в целом и Гагарина в частности, был фантастический, и в жанровом, и в оценочном смысле, роман Ивана Ефремова “Туманность Андромеды” – который тоже напечатан именно в 1957 году. Будущее – впервые с 1920-х годов – перестало быть абстрактным, у него появился четкий формат: не просто коммунизм, а коммунизм, связанный с мирной космической экспансией, коммунизм, включающий в себя не “советскую власть плюс электрификацию всей страны”, а установление контакта с другими цивилизациями, утилизацию их знаний и опыта, доступ к колоссальным ресурсам интеллектуальной энергии, радикальное изменение мира в лучшую сторону, максимально полная реализация возможностей разума, постоянный рост – экономический, эмоциональный и интеллектуальный; наконец достижение личного бессмертия – когда-нибудь.
“Космос стал в повестку дня, как целина, – пишет Гагарин брату. – Система нашей жизни замкнута, не может же существовать космос без выполнения какой-либо функции… Циолковский пишет, – а я его читаю почти ежедневно (старая, еще техникумовская привязанность), – что в космосе царствует гармонический разум. Это, конечно, не мистика, а хорошо организованная функция космоса, работающая на отлаженном механизме физических законов”{1}. Самым захватывающим для читателей “Туманности Андромеды” из социального круга Гагарина было то, что и в обществе будущего элитой останутся летчики, пилоты – именно они будут осуществлять экспедиции к планетам Великого Кольца, ради них будет добываться анамезон, они будут бороться с притяжением железной звезды и сражаться с бесплотными космическими тварями. Словом, интересное будущее ожидало всех, но летчиков – в особенности. И если уж люди будущего могли провести несколько лет в плену у железной звезды – то и нынешним летчикам можно было побыть несколько лет пленниками Заполярья.
Можно было просто ждать чего-то такого – а можно было предлагать свои услуги. “После запуска третьей космической ракеты, которая обогнула Луну, сфотографировала ее невидимую с Земли часть и передала фотографии на Землю, Гагарин, услышав эту новость по радио, как того требует военный устав, подал рапорт по команде с просьбой зачислить его в группу кандидатов в космонавты”{11}. “Рапорт был лаконичен и ясен: «В связи с расширением космических исследований, которые проводятся в Советском Союзе, могут понадобиться люди для научных полетов в космос. Прошу учесть мое горячее желание и, если будет возможность, направить меня для специальной подготовки»”{12}. Надо ли говорить, что рассчитывать на то, что кто-либо откликнется на подобного рода предложение, было безумием.
Конечно, неприятнее всего оставалась невозможность отрегулировать освещение (слишком мало солнца зимой и слишком много летом); однако на этом список бытовых неудобств не заканчивался. Несколько месяцев Гагарин, есть свидетельство, прожил вместе с двумя сослуживцами в маленькой комнате на двоих – и поскольку кроватей не хватало, им пришлось сдвинуть две кровати и спать втроем поперек них (об этом рассказал Л. Обуховой С. Казаков{13}). Такого рода быт определяет сознание: коллективистское, и к концу жизни Гагарин придет к выводу, что это очень важная психологическая особенность; в своей книге “Психология и космос” он замечает, что в СССР “формировать экипажи для длительных космических полетов несравненно легче, чем в капиталистических государствах. Советские люди – коллективисты по своему духу”{22}.
