Попаданец - Григорий Грошев

Никто из тех бродяг, что уже трудился на свалке, не обладал сколь-нибудь значимым источником, не говоря уже про дар. Никто из них точно не был Нарушителем. А значит, он должен был появиться в ближайшее время. Работяги тут редко задерживались надолго. Злобный бригадир так и норовил применить рукоприкладство по поводу и без.

— Может, отобранный — это не человек? — вслух спрашивал Красный. — Может, речь идёт о каком-то артефакте? Который случайно выбросили?

— Только не говори об этом Григорию, — взмолился Рахим. — Иначе нам с тобою придётся рыть землю в поисках искомого предмета…

— Как думаешь, Аристарх может что-нибудь знать? — продолжал размышлять Барс. — Он тут уже сколько лет… Как только у него кукушка не улетела? Не представляю.

— Сам виноват, — ответил Синий. — Два миллиона рублей — в карты проиграть! Это не талант, а искусство.

— И ведь не застрелился, как приличный человек, — ухмыльнулся Красный. — И в бега не подался, как неприличный. Одно слово: размазня.

За ними издалека наблюдал Тимофей. Он ловил каждый жест, каждый шаг. Так вот они какие, его неприятели! Посмешище. Сначала колдун направил в их сторону тонкий луч бегства. Не сработало. Быть может, они имели при себе постоянную защиту или его уровень был ниже.

А потом Тимофея осенило. Не нужно им мешать. Напротив, нужно присматривать за ними. В конце концов, возможности его Братства были несоизмеримо ниже, нежели ресурсы таинственного ордена. Об этом следовало рассказать остальным товарищам. Но делать это нужно было осторожно.

Годы жизни в тени закалили в нём выдержку. Ты получишь всё, о чём мечтаешь, но нельзя дёргаться и совершать резких движений. Нельзя торопиться. Империя Романовых могла себе позволить проиграть десятки войн и сражений. В конце концов, в экзистенциальном смысле им мало что угрожало.

Братство — дело другое. Достаточно проиграть всего один бой, чтобы их цель так навсегда и осталась утопией. А потому — Тимофей вернулся к сбору и сортировке мусора. Если вынести за скобки вонь и паразитов, то это занятие было расслабляющим. За несколько месяцев на свалке он смог отыскать два артефакта.

А сколько их было тут! Что заставляло людей выбрасывать ценные вещи? Старые фотографии? Редкие книги? Так они и бродили поблизости, не замечая друг друга. Бесстужев — потому что отвык полагаться на собственное зрение, доверяя картам. Красный и Синий — потому что до конца не верили своему магистру. А Тимофей — потому что решил сыграть в хитроумную игру.

И как знать, кому из них должна была улыбнуться удача? Уж точно не Аристарху, который до конца своих дней был обязан служить директором свалки. И слыть неудачником, что проиграл в карты баснословные богатства.

Глава 57

Великий экзекутор

Он почти забыл своё имя. С трудом мог назвать свой точный возраст, что-нибудь рассказать о детях. Кто они? В какую школу ходят? Чёрт, старший ведь уже целый гвардеец… Какая там школа! Дело не в памяти и не в рассеянности, нет. Дело — в увлечённости. Фанатики никогда и ничего не замечают вокруг. И фанатизм нелегко скрыть: он сквозит в глазах, в жестах, в словах.

Чарльз давно разменял шестой десяток, но в свои пятьдесят два года выглядел молодо и свежо. Подтянутый. Поджарый, стройный. Словно в него вонзили длинную спицу — настолько прямым и несгибаемым он казался. Правда, полностью лысый, до такой степени, что выпали даже брови. У фанатика была весьма прозаичная и неприятная для большинства подданных империи должность.

Экзекутор.

Даже на излёте двадцатого века Российская империя не отказалась от телесных наказаний. Разумеется, нет! Таковые нельзя было назвать чистыми пытками. Отнюдь, мой дорогой читатель. Ведь пытки применялись, чтобы получить информацию. Чтобы поиздеваться. Чтобы унизить и потоптаться. Цель телесных наказаний совершенно иная: перевоспитать. И применялись таковые только по постановлению уполномоченного лица.

Только в присутствии медицинского работника. С соблюдением строжайшего регламента. Отчего же эти варвары, этот марионеточный орган власти — Мировой Совет, сотни раз призывал прекратить подобную практику? Отчего называл её средневековой? Эти варвары всех цветов кожи, что заседали в Совете, ничего не смыслили в перевоспитании.

К слову, в России телесные наказания применялись только и исключительно к людям простого происхождения. Дворяне ничем не рисковали. Отсюда — ещё одна претензия Совета, которую успешно игнорировали. К слову, Екатерина Третья публично никогда не призывала к поркам провинившихся. Но и не запрещала их.

— Наказание должно быть в тягость всем участникам процесса, — заявляла она. — Иначе не может и быть. Наказание — важный и непреложный шаг на пути к исправлению.

Впрочем, не всегда в России всё шло гладко. И заставить полицейских соблюдать законы и уклады тоже не может быть легко. В тридцатые годы никто не шагал в ногу в вопросах порки. Если в Москве использовали тонкие металлические цепочки, то за Уралом вполне могли побивать резиновым молотком. А во Владивостоке пороли замороженной рыбой и крабами.

Но! Екатерина Третья и в этом вопросе навела порядок.

Спустя долгие десятилетия проб и ошибок, споров и драк в Государственной Думе достигли компромисса. Латексные плети. Учёные пришли к выводу, что таковые вызывают максимальную боль и причиняют минимальный вред здоровью. Да, кожные покровы повреждались. Да, особо чувствительные могли погибнуть от болевого шока (не более одной десятой доли процента!). Но что говорил в таком разе Чарльз?

— Не стоило преступать закон. Я — лишь инструмент в руках справедливости. Только орудие в длани Фемиды.

У этого экзекутора никто и никогда не умер. И дело не в лёгкости руки или в нежелании причинить боль. К этому вопросу мы ещё вернёмся. Если бы вы завели разговор с Чарльзом, он прочитал бы целую лекцию о пользе порки. Привёл бы примеры, козырнул бы свежайшей статистикой.

Наказание было регламентировано строжайшим образом. Постановление. Подписи экзекутора и участников. Возражения нарушителя. Не более пяти ударов в сутки (в исключительных случаях — десять). Осмотр медицинским работником, обеззараживание ран.

— Генри Форд позавидовал бы такому конвейеру! — восклицал экзекутор.

Чарльз говорил высокопарно. Он обожал поэзию, любил театр и кинематограф. Впрочем, был и нюанс. Никто не любил Чарльза. Все знали, кем он работает, подозревали в нём любовь к ремеслу. Шутили над его лысой головою. Над странными ужимками. Когда-то давно приход в полицию для Чарльза браком по расчёту. Ему, выходцу из мелких мещан, предоставили комнату (а со временем —