Попаданец - Григорий Грошев

Но со временем он проникся истинной любовью к своей профессии. Настолько искренней, что Чарльза негласно называли самым преданным экзекутором Москвы. Долгое время он не мог признаться самому себе, что любит телесные наказания. Во время первых порок Чарльз испытывал страх, неловкость, а потом — долго плакал ночами.

Спустя несколько недель он уже держал руку твёрдо. Всхлипы и вскрики клиентов уже не отзывались в нём такой бурей чувств. Напротив: он научился отличать искреннюю боль от её имитации. И симулянтов порол сильнее. Мог потребовать от осужденного сдерживать эмоции. А затем начались метаморфозы в его голове.

Примерно с третьего месяца службы мужчина начал получать только удовольствие от новой работы. Крики и стоны стали для него музыкой. Если ему нездоровилось, если он был грустен — достаточно исполнить несколько постановлений. И боль, как рукой сняло! Вот и в то утро он пришёл на работу, несколько расстроенный. Дело в том, что у него было отвратительное предчувствие. Чтобы разогнать его, продекламировал:

— За что не любят палача?

За что боятся, как врача?

Но даже импровизация не сняла тревогу и испуг. Пока он двигался к своему кабинету, услышал позади стук каблуков. Таковой мог издавать только хозяин жизни. Человек, который уже добился всего, а хочет большего. Это мог быть только…

— На секундочку, Чарльз, — произнёс его начальник, Леонид Платонович.

Потомственный дворянин, тот был заместителем Цискаридзе и отвечал за социальное благополучие в Центральном округе. Так завуалировано здесь называли порядок. А вместе с благополучием — и за «общую зону» полицейского участка. Так называли кабинеты, камеры, залы и другие места, где обитали простолюдины. «Дворянская зона» была меньше в разы, зато исполнена с невиданным размахом.

Вместе они проследовали по подземному коридору. Поднялись по красивой лестнице, отделанной мрамором. Кованые перила. Статуи.

— Ваше благородие, — произнёс экзекутор, хватаясь за возможность поговорить вне кабинета начальника, как за соломинку. — Неужели нельзя было поговорить в экзекуторской? Я, право, стесняюсь дворянской зоны…

Но Леонид Платонович молчал. Он в целом не был словоохотливым. А в то утро и вовсе казался излишне молчаливым. Он продолжил идти, и вместе они вошли в кабинет большого начальника. Ковёр с толстым ворсом и замысловатым рисунком задавал интерьер помещению. Портрет Екатерины Третьей — в полный рост — укреплял его.

Золотые письменные принадлежности. Небольшой газон (натуральный!) и клюшки для гольфа. Статуэтки породистых лошадей и собак. Кабинет не был огромным, как у Цискаридзе, но олицетворял собою старое дворянство. Кричащая роскошь.

— Вам уже пятьдесят два года, — строго произнёс Леонид Платонович. — Свыше тридцати лет службы. Не устали ли вы пороть людей?

— Никак нет, товарищ полковник, — отчеканил Чарльз.

Он хотел добавить: кому-то ведь нужно выполнять эту грязную работу! Кто-то ведь должен восстанавливать справедливость! Но решил промолчать, и попал в точку. Следующая реплика у Леонида Платоновича была заготовлена заранее.

— Я принял решение, — сказал начальник. — Вы либо переходите в охрану. Конвой, социальное благополучие, этапирование…

— Но… я… — прошептал полицейский.

— Либо я отпускаю вас на пенсию, закончил начальник. — Пятьдесят два года! Это — солидный срок. Тридцать лет выслуги имеете. Служебную квартиру за вами распоряжусь сохранить.

«Что там ещё нужно простолюдину?» — хотел добавить Леонид, но сдержался. Лицо Чарльза вытянулось. Быть может, творец и не догадывался, насколько пластична эта часть тела его созданий. Губы, нос, подбородок — всё выдвинулось вперёд, будто экзекутор хотел дотянуться до своего начальника.

— Меня? — возмутился Чарльз. — Разжаловать в охранники? Вышвырнуть вон⁈ Я не просто экзекутор. Я — великий экзекутор!

— Вот! — сказал Леонид и поднял вверх указательный палец. — Я знал, что вы это скажете. Сие меня беспокоит. Знаете ли, раньше действовал принцип. Каждый сотрудник должен был участвовать в экзекуциях. Раз в неделю, раз в месяц. Это было верно. Увы, постепенно от такой практики отказались. В том числе благодаря людям вроде вас.

Чарльз сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Теперь он корил себя за несдержанность. Да, в душе он считал себя великим экзекутором, но старался не говорить этого вслух. Тем более — начальнику. Тем более — дворянину.

— Я прекрасно справляюсь со своей работой… — промямлил экзекутор. — Вы ведь были в моём рабочем кабинете. Всегда чисто. Плети дезинфицированы. Дышу этими ядами, всё ради справедливости!

— Видит бог, я не хотел говорить это вслух, — вздохнул Леонид. — И время тратить своё не хотел. Приказ — роспись — свобода. Но я решил самостоятельно провести беседу с вами, старший сержант. Дабы избежать всяких кривотолков и обид. В том числе — на почве нашего разного происхождения.

— В чём же дело? — спросил экзекутор, забыв о субординации.

— Ваша жена, — начал Леонид. — Ваша супруга…

На этих словах зубы экзекутора свела боль. Глаза затмила ярость. Ну вот, дожаловалась! Дописалась! Он теряет работу… А с ней — солидное довольствие. Двести рублей. Пенсия — хорошо, если треть этой суммы. А то и четверть. Да, со своей супругой вот уже семь лет он жил, как сосед. Не делил ложе. Не целовал по утрам. Отношения их и раньше не были безоблачны, но в последнее время ухудшились.

— Я — любящий муж, — возразил экзекутор. — У нас прекрасные дети. Сын уже служит в корпусе срочную. Дочке пока десять лет. То есть, девять… В смысле, одиннадцать. Ну не больше двенадцати!

Леонид Платонович подошёл к дорогостоящему шкафу из персидского ореха. Открыл одну из створок, достал из встроенного холодильника графин. Он обожал холодный коньяк. Налил рюмку, выпил, даже не предложив подчинённому. Взял лимонную карамель: сочную, жёлтую. Положил на язык и застонал от удовольствия.

— Нам не нужны скандалы, — произнёс Леонид. — Её Величество смотрит на нас. Вот, в полный рост. Мы обязаны соответствовать! Многие лета.

— Многие лета, — механически повторил Чарльз.

Он, в отличие от своего руководителя, алкоголь не употреблял вовсе. Не курил. Терпеть не мог жирную пищу и людей, которые не в силах побороть пагубные привычки. Но Леонид Платонович — это ещё куда ни шло. Вот Генрих Цискаридзе! Вот где настоящая туша. Тот, наверно, к этому времени уже бутылку уговорил. И съел целого поросёнка.

— Смею уверить вас, — продолжал экзекутор. — Я добр к своей супруге. Ни разу не поднял руки. Не обманывал. Не…

— Она пишет, что вы её оскорбляете, —