Интересы короны - Юлия Арниева

Через щель неплотно прикрытых дубовых дверей столовой доносился глухой мужской смех, звон хрусталя и стук отодвигаемых стульев — джентльмены отдавали должное баронскому портвейну. Кто-то снова упомянул принца, кто-то ответил ему короткой, резкой фразой, и за столом снова дружно расхохотались.

Я неторопливо допила свой чай и с тихим щелчком поставила чашку на серебряный поднос. Усталость, после долгой дороги, начала брать своё. Но я, старательно скрывая зевки, продолжала кивать мисс Прескотт, делая вид, будто меня до глубины души занимает фасон платья леди Бертон на прошлом столичном приеме.

Глава 25

С рассветом наползшая с болот мгла окончательно съела и без того куцее норфолкское утро. Туман стоял у крыльца плотной, сизо-белой стеной, превращая силуэты слуг и лошадей в зыбкие тени. Воздух сделался колким, с отчетливым привкусом близкого снега; кони переступали у коновязи, выдыхая густые, медленно тающие клубы пара. Егерь Бейкер замер чуть в стороне, хмуро поправляя перевязь — его вид ясно говорил, что он смирился с безрассудством столичных господ, но не намерен брать на себя ответственность, когда кавалькада начнет ломать ноги в низинах.

Мужчины спускались первыми, наполняя морозную тишину двора стуком кованых сапог и звяканьем шпор. Лорд Хэмфриз с почти мальчишеским азартом в глазах, братья Честер, затянутые в одинаковые суконные охотничьи сюртуки, полковник Черч, уже успевший громогласно объявить конюху, что здешние подковы годны лишь для суффолкских кляч. Эдвард Дауман сошел по ступеням легким кавалерийским шагом, напевая мотив модной столичной песни.

Гренвиль вышел последним, на ходу застегивая плотную кожаную перчатку. Тяжелый нарезной штуцер лежал на его предплечье так привычно, словно был продолжением руки. Брать такое штучное, бьющее без промаха оружие на фазанов было чистым пижонством, но Гренвилю оно шло.

Дамы потянулись следом. Леди Джерси щеголяла в изумрудном сукне и предвкушающей улыбкой на лице. Эстер в тёмно-синем, с лихорадочным румянцем на щеках и хищным нетерпением в каждом движении, с каким выходят на дуэль. Она сразу же сделала шаг к Гренвилю, обозначая свое первенство.

Я спустилась с крыльца, когда слуги уже подводили кавалерам коней и помогали дамам устроиться в их седлах. Кивнув ожидавшему Дику, я прошла по гравийной дорожке к невысокой каменной ограде. Дик подвел мою каурую вплотную к мшистым камням как раз в тот момент, когда я поднялась на уступ.

И прежде чем светская публика успела сообразить, почему на кобыле нет уродливого двухрогого выступа, я перехватила луку и одним движением оказалась в мужском седле.

Над двором мгновенно повисла такая глубокая тишина, что стало слышно, как егерская собака грызет поводок. Разговоры у коновязи обрубило на полуслове. Полковник Черч так и застыл с полуоткрытым ртом. Мужские взгляды приковало к моей амазонке, и один из братьев Честер даже подался вперед, впервые за два дня обнаружив на своем деревянном лице живой, оценивающий интерес.

Эдвард Дауман, уже сидевший на своем гнедом, незаметным движением шенкелей заставил своего жеребца послушно осадить назад, освобождая мне дорогу, и салютовал концом охотничьего хлыста, прижав его к тулье шляпы в коротком военном приветствии. Этот безмолвный жест, балансирующий на грани дозволенного флирта, заставил полковника Черча довольно крякнуть, а Эстер еще сильнее сжать зубы.

У женщин оцепенение было иным. Леди Джерси хитро прищурилась, явно прикидывая, как эта выходка взорвет лондонские салоны к началу сезона. Графиня Мортон брезгливо поджала губы. И лишь мисс Прескотт, стоявшая чуть поодаль, не сводила с моих ног горящего, восторженного взгляда. В её глазах читалось не просто одобрение — она, вечно задыхавшаяся в провинциальной скуке и условностях, увидела, что правила можно ломать красиво, не теряя при этом ни капли величия.

Я же, будто не замечая всеобщего внимания, спокойным жестом поправила подол. Глубокие скрытые складки амазонки, скроенной по моему собственному эскизу, послушно распахнулись, позволяя тяжелому полотнищу лечь ровно по обе стороны лошадиного крупа. Плотное сукно глубокого лесного оттенка надежно закрыло ноги, полностью спрятав тёмные бриджи и оставляя на виду лишь носки высоких кожаных сапог.

— Как мило, — нарушила тишину Эстер. Она произнесла это достаточно громко, чтобы её услышал весь двор, и крепче сжала локоть Гренвиля, ища в нем поддержки. — Леди Сандерс, надо полагать, вспоминает о приличиях лишь в тех редких случаях, когда ей это выгодно.

Я неторопливо расправила кожаный обшлаг левой перчатки, даже не посмотрев в её сторону.

— Вы совершенно правы, леди Стэнхоуп, — отозвалась я. — Кому же еще нарушать приличия, как не мне? Ведь я пока остаюсь единственной женщиной, которая нашла в себе смелость подать в Парламент на развод. После подобного публичного скандала мужское седло — сущая мелочь.

Я выдержала короткую, убийственную паузу, заставив Эстер подавиться собственной колкостью, а затем добавила суше:

— К тому же это значительно безопаснее. Особенно на норфолкской глине после ночного заморозка.

Дауман, тронув коня, поравнялся со мной и негромко заметил, глядя на притихшее общество:

— Леди Сандерс абсолютно права. В дамском седле на здешних косогорах — гарантированная сломанная шея к полудню.

— Поддерживаю, — громыхнул полковник Черч, которому было решительно всё равно, кто как сидит, лишь бы не задерживали выезд. — Хорошая посадка. Бейкер, чего мы ждем?

Гренвиль так и не произнес ни слова. Но когда наши лошади на секунду оказались рядом, я заметила, как на его обычно холодном лице промелькнул насмешливый отсвет, а уголок губ едва заметно дернулся вверх. В этом коротком, оценивающем жесте угадывалось откровенное мужское восхищение — из тех, что не предназначены для публики, но которые Эстер, судя по тому, как резко она отвернулась, перехватила безошибочно.

Но вот Бейкер поднял руку, скомандовав выступать, и наша кавалькада, разом пришпорив коней, слитным глухим стуком копыт растворилась в густом тумане.

Сначала каурая шла ровно, словно бережно прощупывала нового седока. Но спустя несколько метров, перейдя на мелкую рысь, кобыла заставила меня мгновенно подобрать поводья. Я изо всех сил приноравливалась к движениям сильного тела под собой и пыталась вспомнить, как правильно пружинить в стременах, чтобы не вылетать из седла мешком. Мышцы спины и бедер уже напряглись от непривычной работы. Каждое движение требовало внимания. Я буквально собирала себя заново, сверяя скудный опыт из прошлой жизни с глухими, едва живыми телесными привычками прежней Катрин.

Для нее, настоящей, всё это было бы сущим адом. Прежняя Катрин предпочитала лошадям кресло и книги, в то время как Лидия