Города мертвых. Репортажи из концлагерей СС и интервью с выжившими узниками - Георгий Александрович Зотов
Польский следователь Тувья Фридман в сороковые годы XX века вспоминал, как увидел лабораторию Шпаннера: «У нас было чувство, что мы побывали в аду. Одна комната была заполнена обнаженными трупами. Другая уставлена досками, на них была натянута кожа, снятая со многих людей. Почти сразу же обнаружили печь, в которой немцы экспериментировали в изготовлении мыла, используя человеческий жир как сырье. Несколько брусков этого “мыла” лежали поблизости». В медицинский барак под формальными предлогами помещали здоровых узников — и либо умерщвляли путем экспериментов, либо, полумертвых, отправляли в газовую камеру.
…В бывшем здании комендатуры Штуттгофа включают документальный фильм — как функционировал лагерь — и честно показывают, какая конкретно армия его освободила. Но тут же добавляют: «Уцелело лишь двести истощенных узников, и некоторых из них НКВД отправил в Сибирь». Я интересуюсь — откуда сведения? Выясняется, что документальных подтверждений нет. Опять налицо стандартная история с ложкой дегтя, способной испортить бочку меда. Тем не менее во всей Польше Штуттгоф остается единственным музеем, чья экспозиция указывает откровенно — точку в существовании одного из самых безумных концлагерей 9 мая 1945 года поставил советский солдат. Сотрудники музея не стали ничего менять в угоду «повесточке», а сказали правду. Как выяснилось, ее говорить легко и приятно.
«МОЮ СЕМЬЮ УБИЛИ В ОДИН ДЕНЬ»
«Мы пели и танцевали от радости, что скоро придут русские».
Адольф Зильберштайн. Родился в Австрии в 1936 году, отец — австрийский немец, мать — еврейка. Своих отца и мать он не помнит, поскольку в возрасте четырех лет был заключен нацистскими властями под стражу из-за «еврейской крови». Ребенка освободила 13 апреля 1945 года занявшая Вену Красная армия.
Адольф Зильберштайн очень активен для своего возраста. Он встречает меня на машине у метро, отвозит домой, часто шутит, жестикулирует. Его жена Мария приготовила ужин — груду сочных шницелей, штрудель, картофельный салат. Свое имя Адольф ненавидит и просит называть его Абси, как зовут друзья. Через два года после его рождения Австрия в ходе аншлюса стала частью Третьего рейха. В четырехлетнем возрасте его забрали в детсад для «неарийских детей». Он рано понял, что ему грозит смерть…
— Абси, что вы помните самое первое из своей жизни?
— Я сижу у окна и вижу горы — мне тогда исполнилось три года, я находился в области Бургенланд. В 1939 году, после вступления Британии и Франции в войну, Гитлер, опасаясь авианалетов, приказал перевезти детей из Вены в сельскую местность. Отца и мать я не запомнил и узнал об их судьбе лишь после войны, когда стал искать своих родителей. Все остальное мне известно из рассказов других людей. В 1940 году моя мать Марта вернула меня в Вену — она заболела туберкулезом и попросила семью своей подруги приглядеть за мной. Эти люди, тоже евреи по фамилии Кельбер, замечательно относились ко мне — я поначалу даже считал, что они и есть моя настоящая семья.
— Как вас забрали из дома?
— Это был выходной, мы обедали на кухне, ели шницель и картофельный салат, прямо как сейчас. А потом в дверь постучали. Бабушка Кельбер открыла, на входе стояли два солдата: не знаю, из гестапо или СС. Один спросил: «Здесь живет ребенок Зильберштайн?» Бабушка почувствовала плохое и ответила: «Нет». Солдат сказал: «Зачем вы мне лжете? Вот он, вместе с вами». Они вывели меня наружу. Помню хорошо — иду и вижу: один сапог слева, другой справа. Привели в гимнастический зал непонятно где — люди там лежали прямо на полу, подложив сумки под голову вместо подушек. Помещение пронизывал холод, сквозняк. Скорее всего, моя мать к тому времени уже была арестована. Несколько месяцев или даже больше меня держали там — в результате я сильно простудился. У меня воспалились уши, требовалась операция. Однако австрийским докторам, как «арийцам», запрещалось лечить еврейских детей, а еврейского врача в тюрьме не было.
— Что же случилось потом?
— Одна женщина в тюрьме была знакома с врачом-немцем. Рассказала ему о ситуации — сильно болен маленький ребенок. И тот объяснил властям, что ему надо на мне попрактиковаться в лечении, провести опыты. Для нацистов это было естественно: врачи тестировали медицинские операции на людях «низшей расы», как на животных. Но этот врач оказался хорошим человеком. Он притворился, что ставит опыт, а на деле вылечил меня. Я долго восстанавливался после операции, и доктор решил тайно вернуть меня Кельберам. Но оказалось, бабушку и дедушку Кельберов уже отправили в концлагерь, а их дочери сбежали и где-то прячутся. Врач не знал, что со мной делать, и передал меня воспитательнице… как это сказать… нечто вроде детского сада. Это был не совсем детский сад — там содержались так называемые неопознанные дети, из числа сирот: власти рейха выясняли, кем именно они являются — евреями, мишлингами (полукровками) или кем-то другим. Шел уже 1942 год. За три последующих года гестапо приходило в этот детский сад с проверками шесть раз, пытаясь разузнать подробности о содержащихся там детях.
— Как вам удалось избежать худшего?
— С помощью священника-католика мне сделали фальшивое свидетельство о крещении. Каждый год требовалось получить его подтверждение, и мне обновляли документы.
— Забирало ли гестапо детей из вашего приюта?
— Да, и я не знал, что с ними происходило потом. Они больше не возвращались.
— Вы чувствовали, что происходит что-то плохое?
— Да, я осознавал, что все вокруг ненормально. Солдаты, приходящие к нам, несут опасность. И вообще, нацисты не появляются для того, чтобы даровать хорошие новости. Вену в ту пору сильно бомбили союзники — как-то раз мы лежали в погребе, бомба упала на соседний дом, электричество погасло, стены тряслись, дети заплакали. Я помню все, словно это было вчера.
